Селиму нужна была полная легитимность его режима, и только блестящая победа могла привязать армию к их не слишком харизматичному султану. Великий османский архитектор Синан разрабатывал планы нового комплекса мечетей в Эдирне, но, согласно обычаям и традициям, мечеть султана должна была быть построена на средства, предоставленные неверными; эти средства могли быть получены только завоевателями. Ранние попытки Селима расширить империю на восток закончились ничем; он снова повернул к Средиземному морю. В то же время венецианский остров представлял собой реальную стратегическую проблему. Он находился поперёк важнейших путей хаджа в Мекку и торговых путей в Египет, по которым богатства Востока стекались в Стамбул, а венецианские власти не слишком эффективно боролись с христианскими корсарами в этом районе; рыцари-иоанниты продолжали представлять особую угрозу. Кипр находился в опасном положении в центре влияния Османской империи, и когда в 1569 году пираты захватили корабль с казначеем Египта, Селим окончательно принял решение: остров необходимо захватить.

За этим решением стояла борьба за власть при османском дворе. Среди фаворитов Селима были Лала Мустафа-паша, его наставник в детстве, и Пияле-паша, оба стремившиеся вернуть себе военную славу после личных неудач.

— и украсть аванс у главного визиря. Сам Соколлу Мехмед с подозрением относился к инициативе, которая могла бы объединить христианскую Европу, и не желал видеть триумф своих соперников, но султану было не перечить. Личная стратегия Соколлу теперь заключалась в попытке отвоевать Кипр у венецианцев дипломатическим путём.

Поскольку Венеция находилась в мире с империей, было запрошено религиозное заключение главного муфтия относительно законности разрыва договора с неверными; муфтий, как и следовало ожидать, нашёл прецедент в арабской оккупации острова: долг Селима состоял в том, чтобы вернуть эти земли исламу. Это был единственный договор, который османы нарушили в XVI веке. С самого начала кипрская кампания носила определённый оттенок священной войны.

Соколлу Мехмет, главный визирь

Когда 28 марта 1570 года эмиссар султана Кубат передал своё послание венецианским властям, его общее содержание было уже известно, а ответ подготовлен; ещё до того, как Кубат услышали, красное знамя войны уже несли в процессии дожа. Венецианцы молча выслушали привычный, безапелляционный грохот османской риторики и передали его следующим образом: Селим, османский султан, император турок, владыка владык, царь царей, тень Бога, владыка земного рая и Иерусалима, синьории Венеции: Мы требуем от вас Кипр, который вы отдадите Нам добровольно или по необходимости; и не раздражайте наш ужасный меч, ибо Мы будем вести против вас самую жестокую войну повсюду; и не позволяйте вам полагаться на ваши сокровища, ибо Мы заставим их внезапно бежать от вас, как поток; бойтесь раздражать Нас.

Это была мера того, насколько тесно турки — или соколлу —

Венеция понимала, что их самая прямая угроза исходит из соображений стоимости, но сенат был полон решимости и проголосовал за войну с беспрецедентным перевесом в 195 голосов.

до 5. Кубата пришлось вывести через заднюю дверь, чтобы избежать внимания толпы.

Несмотря на этот громовой удар, османский план не был внезапной прихотью; визит 1568 года показал, что он был многолетним и частью ясного намерения

Окончательный контроль Османской империи над Восточным Средиземноморьем. Разведка сопровождалась планированием, отвечавшим всем истинам османской дипломатии и основанным на тщательных расчётах. Что бы ни чувствовал Соколлу, он сыграл ключевую роль в подготовке почвы. Он заключил мир в Венгрии и Йемене, а затем пустил пыль в глаза христианской Европе: обещанная поддержка восстания морисков должна была отвлечь Филиппа в далёком Мадриде; во Франции Карл IX получал от турок предложения новых договоров, чтобы поддерживать дипломатическую нестабильность в христианском мире. Что касается венецианцев, их подкупали Соколлу, считая его «другом Венеции», способным смягчить мятеж османской агрессии и в последний момент предложить мирно забрать остров. Соколлу рассуждал, что Венеция находится слишком далеко от Кипра, чтобы организовать адекватную оборону – если она вообще будет сражаться – и, что особенно важно, Европа слишком разобщена, чтобы дать совместный отпор. Страх крестового похода всегда доминировал в османском мышлении, но двухсотлетний опыт неорганизованных панхристианских действий вполне обоснованно побуждал Соколлу надеяться, что Венецию удастся склонить к мирной капитуляции. Это была разумная ставка, которая оказалась ошибочной. Никто в начале 1570 года не мог предсказать, что война на Кипре и восстание морисков – события, произошедшие на дальнем краю моря, – вызовут цепную реакцию, которая всех удивит. Никто также не учел ни мессианской личности папы Пия V, ни отваги дона Хуана Австрийского, ни скорости, которую события в Фамагусте придадут единому пониманию христианской цели.

ЕЩЕ ДО драматического ультиматума Кубата венецианцы начали заигрывать с христианской Европой и, вопреки здравому смыслу, вновь поднимать вопрос о Священной лиге. 10 марта дож с елейной неискренностью писал своему послу при дворе Филиппа в Мадриде, что «силы Его Католического Величества должны объединиться с нашими, чтобы противостоять ярости и мощи турок, на что мы с готовностью согласились, стремясь к всеобщему благу и надеясь, что Господь Бог обратил Свой сострадательный взор к христианскому миру и что Он готов в это время обуздать дерзость неверных». Проблема заключалась в том, что никто не верил в искренность Венеции; люди, даже когда Венеция сделала это предложение, задавались вопросом, ведёт ли республика всё ещё переговоры с Соколлу, который…

Действительно, так оно и было. Если бы османы прекратили свою угрозу, купцы на Риальто с радостью забыли бы о высшем благе христианского мира и вернулись к торговле с неверными. Филипп, несомненно, всё ещё помнил, как венецианцы ликовали по поводу падения Святого Эльма, и не был заинтересован в помощи Венеции; более того, сосредоточение османских сил на Кипре казалось идеальным моментом для возвращения Туниса и консолидации Западного Средиземноморья.

Однако все рассчитали без папы. Кипрский кризис был как раз тем шансом реанимировать Священную лигу, которого так ждал Пий. Он с головой окунулся в этот проект с пугающей страстью; он немедленно обязал папство предоставить галеры для этого предприятия и спустил папские кошельки на ветер с такой быстротой, что получатели были слегка удивлены скупостью его предшественника.

«Его Святейшество продемонстрировал истинность одной из наших кастильских пословиц»,

Испанский кардинал Эспиноса с усмешкой заметил: «Запоры умирают от диареи».

Пий отправил испанского священника Луиса де Торреса к Филиппу с убедительными аргументами в пользу совместных действий. «Очевидно, что одна из главных причин, по которой турок поссорился с венецианцами, заключается в том, что он думал, что застанет их без помощи, без всякой надежды на объединение с Вашим Величеством, столь занятым маврами Гранады». Таков был расчёт Соколлу; он был разумным, но имел непредвиденные последствия.

Филипп с подозрением относился к самой идее Священной лиги, и ему было несвойственно действовать спонтанно. Божий бюрократ, который одевался в строгие чёрные одежды, всё читал, правил беспрекословно, мыслил подозрительно и действовал осторожно, был не из тех, кто быстро принимал решения и преждевременно раскрывал свои намерения. «Он один из величайших лицемеров в мире», – жаловался французский посол. «Он умеет притворяться и скрывать свои намерения лучше любого короля… до того момента и часа, когда ему удобно объявить о них». Там, где Селим делегировал государственные дела, Филипп стремился взвесить каждую деталь и лично руководить каждой операцией. Его решения были олицетворением лени. «Если нам придётся ждать смерти, – шутили его чиновники, – будем надеяться, что она придёт из Испании, иначе она никогда не придёт».

Однако Торрес прибыл в критический момент и, казалось, добился неожиданных результатов. Война с морисками была в самом разгаре, и Филипп находился в Кордове, руководя кампанией. Испания была охвачена религиозным пылом;

Филиппа терзали опасения, что турки могут помогать восстанию.

В атмосфере обострённых эмоций дистанции резко возросли, и Филиппу казалось, что только прямой вызов османской власти способен решить его внутренние проблемы и полностью решить вопрос безопасности Средиземноморья. Торрес же принёс с собой обещание значительных папских субсидий, ибо деньги всегда привлекали внимание христиан.

Торрес получил ответ в течение двух дней. Католический король в принципе согласился на участие в Священной лиге, условия которой должны быть тщательно проработаны, и естественная осторожность Филиппа быстро дала о себе знать. Тем временем, побуждаемый перспективой получения денег авансом, он обязался оказать «немедленную» помощь, чтобы «угодить Папе и всегда заботиться о нуждах христианского мира». Он намеревался отправить своего флотоводца Джанандреа Дориа – бесславного выжившего при Джербе – с галерным флотом на юг Италии. Впервые за много лет Средиземноморье стало свидетелем объединённой попытки христиан остановить османское нашествие.

Это должно было быть трёхстороннее войско. Венеция, папство и Испания, подпитываемые церковными деньгами и индульгенциями за грехи участников, должны были объединить свои флоты в согласованной попытке спасти Кипр. Каждое войско назначало своего командующего. Венецианцы передали эстафету командования Джероламо Дзане в ходе типично пышной церемонии в соборе Святого Марка. Он покинул лагуну с передовым флотом галер 30 марта 1570 года.

Дориа, самый опытный моряк во всей операции, был генерал-капитаном испанских галер, а папе досталось право выбора главнокомандующего. Он фактически пришёл к политическому компромиссу.

Марк'Антонио Колонна был итальянцем, но также вассалом испанского короля; считалось, что он сможет понравиться обеим партиям и привлечь Филиппа в союз.

Проблема была в том, что он был дипломатом и генералом, а не опытным моряком. В испанском лагере, за редким исключением, раздавались насмешливые смешки.

—Кардинал Эспиноса заявил, что его сестра разбирается в кораблях не меньше.

Филипп поначалу медлил с принятием назначения, раздосадованный тем, что Колонна принял его без обсуждения, напомнив своему командиру, что лиги пока ещё не существует. Но Пий был непоколебим в своём выборе. 15 июля Филипп написал командующему, выражая удовлетворение его назначением.

ЗА ТАКИМИ БЛАГОДАРНЫМИ СЛОВАМИ кроются океаны взаимных подозрений и невысказанных, но разногласных целей. Экспедиция 1570 года, предпринятая без каких-либо согласованных условий, была проявлением недобросовестности, скреплённым волей и субсидиями папы. Филипп не был заинтересован в спасении Кипра для венецианцев, но приветствовал папскую субсидию и хотел бы направить экспедицию в Северную Африку; естественная осторожность…

и катастрофа на Джербе — диктовали его секретные инструкции Дориа.

Потеря его тщательно отстроенного флота снова открыла бы Испанию для североафриканских корсаров; он не собирался рисковать ею ради вероломных венецианцев, которые вполне могли заключить сделку с султаном в последний момент. Венецианцы, в свою очередь, испытывали глубокое недоверие к генуэзцам в целом и к клану Дориа в частности после фиаско при Превезе в 1538 году. И ни одна из сторон не верила в выбор папой Колонны флотоводцем. Они безмолвно приказали своим адмиралам подчиняться ему лишь в той мере, в какой это соответствовало их опыту. Мелкий шрифт директивы Филиппа Дориа облек эти инструкции в особенно двусмысленные выражения: «Вы должны подчиняться Марк'Антонио Колонне как генералу галер… и, используя ваш практический опыт, вы должны постоянно обращать внимание [Колонны] на то, что вы считаете правильным решением во всех вопросах».

За этим лежал более обширный приказ: «Вам следует внимательно следить за тем, куда вы ставите наши галеры, ибо любое несчастье может принести христианскому миру великий вред». Филипп фактически отдавал Дориа тот же приказ, что и дону Гарсии де Толедо на Мальте: вообще не вступать в бой с вражеским флотом. Говорят, брат Дориа предложил пари, «что не будет никакого сражения с вражеской армадой, потому что Джан'Андреа получил приказ от Его Величества не вступать в него в этом году». Это полностью соответствовало особому отношению самого Дориа к этому предприятию: он присутствовал и как командующий королевским флотом, и как частный подрядчик. Двенадцать галер были личной собственностью, сданной Филиппу в аренду: он не собирался рисковать ими в бою.

Именно на этом фоне союзники и отправили свои флоты. Предприятие было неуклюжим, непродуманным и запоздалым. Венецианцы уже тридцать лет жили в мире и наверстывали упущенное. Они строили и вводили в строй корабли с необычайной быстротой; в июне арсенал выпустил 127 лёгких и 11 тяжёлых галер, но поиск надёжной рабочей силы, как всегда, был проблемой. Море и условия на борту быстро…

Силы Дзана ещё больше поредели. Он находился в Заре на далматинском побережье, ожидая Колонну и Дорию, когда тиф охватил гребные скамьи. Люди начали болеть и умирать. Он пробыл там два месяца, выполняя приказ, а затем перебрался на Корфу, где ситуация не улучшилась. Бездействие деморализовало флот; когда на греческих островах набрали новых гребцов, они тоже умерли. Раздосадованный неявкой союзников, венецианский сенат приказал Дзану в конце июля отправиться на Крит с его поредевшими кораблями.

Джан'Андреа Дориа

Дориа, тем временем, занимался обычными трудоемкими приготовлениями, собирая войска в Южной Италии и ожидая строгих, но противоречивых инструкций Филиппа. Возвращаясь к шаблону, король еще не обещал присоединиться к своему флоту с венецианским, а лишь отправил его в Италию. Потребовались дальнейшие разъяснения, чтобы заставить Филиппа дать соответствующие инструкции Дориа, но в таких двусмысленных выражениях, что Дориа пожаловался своему тестю: «король приказывает и желает, чтобы я служил ему и догадывался [о его намерениях]. И все же, чем больше я читаю его письмо, тем меньше я его понимаю… Таким образом, у меня нет другого выбора, кроме как идти, но медленно». Он действовал соответственно, медля вдоль южного побережья Италии, чтобы встретиться с папскими галерами Колонны в Отранто. Колонна ждал пятнадцать дней, а затем был вынужден терпеть, как Дориа играет в игры с военно-морским протоколом. Дориа не нанес обычного визита своему старшему офицеру; В конце концов Колонна поднялся на борт генуэзского флагмана, где Дориа сообщил ему о своей первостепенной «обязанности сохранить в целости флот Вашего Величества» и о том, что он останется с объединенным флотом не позднее конца сентября.