и шпионаж. Непрекращающийся поток шифрованных сообщений от жителей республики в Стамбуле добирался до дворца дожа на торговых галерах и быстрых бригантинах, раскрывая дворцовую политику, передвижения флота и слухи о войне. Венецианцы беззастенчиво информировали обе стороны, следуя проверенному принципу: «Лучше относиться ко всем правителям противника как к друзьям».

один опытный политик посоветовал: «а всех друзей — потенциальными врагами».

Венеция следовала этому принципу неукоснительно. Папе она представлялась передовой линией христианского мира, султану — торговым партнёром и другом.

Когда в 1568 году Филипп назначил своего сводного брата дона Хуана Австрийского командующим своим возрожденным флотом, Венеция посылала ему восторженные послания с поздравлениями, но держала Стамбул в курсе всех его перемещений.

Венеция разыгрывала свои карты крайне осторожно, но после Мальты это тонкое балансирование стало всё более рискованным. Несмотря на новый мирный договор с Селимом в 1567 году и спокойное море 1568 года, венецианцы были нервны и обеспокоены. Почему турки были так сговорчивы? Неужели они что-то скрывали? Был ли новый договор призван утихомирить? Тревожные сигналы были налицо. Разведка сообщала о новых работах в Стамбульском арсенале, а Селим втайне строил форт на материке напротив Кипра.

Опытные морские наблюдатели опасались за безопасность заморских колоний Светлейшей Республики. Ла Валетт, который, очевидно, кое-что понимал в этом деле, продал все земли своего ордена на Кипре в 1567 году, незадолго до своей смерти. Венецианский сенат предпринял робкие шаги – понемногу увеличивал численность войск и строил литейные заводы на Крите и Кипре, – но война обходилась дорого, и упрямые венецианцы не желали тратить деньги на спекуляции. Они продолжали оберегать свои позиции.

Трудности, с которыми столкнулся папский престол в попытке объединить Венецию и Испанию в Священную лигу против турок, в 1568 году казались огромными как никогда.

Филипп всё ещё был занят в Нижних землях. У него не было серьёзных мотивов для агрессивной войны; как и не было причин помогать корыстным венецианцам, если на них нападут на Кипре или Крите. Помогли ли они в Джербе?

Разве они не радовались открыто падению Святого Эльма? А венецианцы, со своей стороны, были вполне довольны торговлей с исламом, пока не случился удар — тогда они обратились бы ко всему христианскому миру. Но не раньше.

И всё же, для тех, кто мог видеть, основные предпосылки были налицо: потребность Селима в подтверждении победы, зажигательные речи Пия V, объединение ресурсов двух сверхдержав, высыхание моря — лишь вопрос времени, когда что-то спровоцирует безудержную войну. В последние дни 1567 года события в Испании начали ускоряться.

Религиозный пыл в Испании обострился из-за протестантского восстания в Нидерландах. Католическая церковь ощущала на себе нападки со всех сторон, но нигде они не были столь сильны, как на землях самого короля-католика.

Неверный никогда не был далеко; он был всего лишь за Гибралтарским проливом, на расстоянии короткого плавания; он окружал Испанию; ещё ближе, он был в самом сердце страны. Мориски, остатки мусульманского населения юга Испании, насильно обращённые в христианство императорским указом, оставались незавершённым делом; они каким-то образом не поддавались ассимиляции. По мере того, как тень турок нависала над всем морем, рос страх, что мориски всё ещё остаются криптомусульманами, пятой колонной османской священной войны на родине.

Христианская Испания становилась всё более настороженной по отношению к своему населению. Год за годом всё более строгие указы пытались определить степень рвения подозрительных новообращенных христиан. 1 января 1567 года Филипп издал указ, уничтожавший последние культурные следы ислама в Испании: запретил говорить по-арабски, ношение чадры и общественные бани. Это стало последней каплей для измученного народа, загнанного в угол нетерпимостью и религиозными догмами. В рождественскую ночь 1567 года горцы-мориски из Альпухарраса взобрались на стены дворца Альгамбра в Гранаде и призвали к восстанию во имя Аллаха.

Южные горы Испании сотрясало восстание. Католическая Испания внезапно оказалась втянутой во внутреннюю священную войну с исламом, а её лучшие войска находились в сотнях миль от неё, в Нидерландах. Восстание выплеснуло все страхи перед турками на огромный экран. Мориски семьдесят лет просили помощи у Стамбула. В конце 1560-х годов они обратились с мольбами о помощи, отправив своих представителей к султану. В начале 1570 года Селим приказал прислать людей и оружие из Алжира; аркебузы были отправлены.

Через проливы; вскоре в горах южной Испании оказалось четыре тысячи турецких и берберийских солдат. Существовал реальный страх, что турки планируют вторжение в Испанию издалека; утверждалось, что в 1570 году они отправятся в плавание, чтобы «подбодрить и помочь маврам Гранады». Соколлу Мехмед открыто попросил французского короля использовать Тулон в качестве базы. И в этой суматохе корсар Улух Али сверг испанский марионеточный режим и отвоевал Тунис. Одним махом самое гордое достижение Карла было сведено на нет. Внезапно расстояние сократилось: Стамбул больше не был в тысяче миль к востоку. Призрак турок был совсем рядом.

Восстание морисков окончательно сосредоточило внимание Филиппа на Средиземноморье; войска были отозваны из Италии; новые силы были набраны в Калабрии. Дон Хуан Австрийский получил задание сокрушить мятежников. Это была грязная борьба, движимая долго подавляемым негодованием морисков и соответствующим страхом христиан. Сражаясь с инстинктивной ненавистью, преодолевающей границы культурного и религиозного разлома, она предвосхитила ужасы расстрельных команд Гойи и безжалостные расправы гражданской войны в Испании. Морисков воодушевляла поддержка турецкого вмешательства; они отчаянно и жестоко сражались на заснеженных перевалах Альпухарры. Но испанцы действовали с убийственной жестокостью. 19 октября 1569 года Филипп предоставил армии право забирать добычу у морисков. Кровавая война тянулась весь 1570 год. 1 ноября того же года Филипп принял радикальное решение об изгнании всего гражданского населения морисков из низин за молчаливое подстрекательство к восстанию. Дон Хуан одобрил логику этого решения, но нашёл её душераздирающей. «Это было самое печальное зрелище на свете, — писал он 5 ноября, — ибо в момент отступления было столько дождя, ветра и снега, что бедняки сжимались в объятиях, причитая. Нельзя отрицать, что зрелище полного истребления королевства — самое жалкое, что можно себе представить». Восстание потерпело крах.

Обещанная турецкая армада так и не пришла; вероятно, её приход и не планировался: похоже, Соколлу использовал морисков, чтобы отвлечь внимание от более глубоких намерений. Краеугольным камнем замысла Соколлу было обеспечить реализацию османских планов, не провоцируя объединённых действий христиан.

В данном случае стратегия смешала свои собственные цели; Соколлу, вероятно, намеревался связать Филиппа проблемами его внутреннего мятежа.

Восстание имело совершенно противоположный эффект. Оно позволило Филиппу осознать стратегическую истину: пока турки не потерпели поражение в Центральном Средиземноморье,

Испания всегда будет под угрозой. Восстание морисков сделало Филиппа восприимчивым к призыву папы к объединению христианской войны.

Об истинных целях османов можно было догадаться после небольшого инцидента на другом конце моря. В начале сентября 1568 года у юго-восточного побережья Кипра появился флот из шестидесяти четырёх османских галер под командованием визиря Али-паши. В Фамагусте венецианские правители острова напряглись, а затем отправили один из своих кораблей «с прекрасным подарком в тысячу пиастров в серебряной чаше» для обмена знаками внимания. Визирь заявил, что причин для беспокойства нет; он направляется на погрузку леса на анатолийское побережье и просто хочет нанять лоцмана.

Кроме того, венецианцам следовало бы не обращать внимания на слухи о наращивании военной мощи в Стамбуле. Готовился флот для помощи морискам в Испании, а армия должна была выступить в Персию. У венецианцев были все основания опасаться подобных «визитов»: дружественная высадка Пийале на генуэзский остров Хиос в 1566 году привела к его захвату. Тем не менее, отряд турецких офицеров был любезно оказан на экскурсии по укреплениям Фамагусты; сам Али-паша сошел на берег на следующий день, переодетый. С собой он привел итальянского инженера, состоявшего на службе султана, Хосефи Аттанто, с просьбой разрешить ему осмотреть остров и найти четыре классические колонны, подходящие для здания, которое он строил для Селима. Аттанто добросовестно обследовал остров; несмотря на руины Саламина с многочисленными колоннами, расположенные всего в нескольких милях к северу от Фамагусты, он по непонятной причине не смог найти ничего подходящего. Однако он уделил пристальное внимание укреплениям Фамагусты и Никосии.

Флотилия Али отплыла. Через несколько дней Кипр узнал, что он вовсе не отправлялся за древесиной, а вернулся прямиком в Стамбул, захватив по пути из Фамагусты лодку с венецианскими солдатами.

ГЛАВА 16

Голова в блюде

1570

ВОЗМОЖНО , ВЕНЕЦИАНЦЫ ДАВНО ПРЕДВИДЕЛИ это. Возможно, после тридцати лет мира они скрывали от себя правду о владычестве Османской империи. После падения Родоса Кипр стал аномалией, передовой позицией христианства в мусульманском море, изолированным, плодородным, в сотнях морских миль от Венеции, одновременно провокацией и искушением для султанов Стамбула.

— «остров, засунутый в пасть волку», как назвал его один венецианец.

Как и Мальта, Кипр всегда жил в тени империй и священных войн. С воздуха он похож на какого-то примитивного морского динозавра с клювом, похожим на меч-рыбу, и примитивными ластами, устремившимися в глубину моря.

Бейрут находится всего в шестидесяти милях к юго-востоку; на севере видны заснеженные горы Анатолии. Слишком большой, слишком плодородный, слишком близкий, чтобы его игнорировать – каждый претендовал на это место и оставил свой след. Ассирийцы, персы, финикийцы были и исчезли. Коренное греческое население острова было обращено в православное христианство во время долгого правления Византии. Арабы владели им три столетия, и ислам никогда не забывал об этом притязании. Когда с Запада пришли крестоносцы, они превратили Кипр в площадку и перевалочный пункт христианской войны. Они построили готические соборы среди пальм и превратили его столицу, расположенную вдали от моря, в многоязычное место встречи разных миров, а порт Фамагуста на короткое время – в богатейший город на земле. К тому времени, как венецианцы ловким движением захватили его в 1489 году, течение священной войны снова повернулось вспять, и османы уже наполовину овладели Восточным Средиземноморьем.

Почти с самого начала венецианского правления Кипр был в списке османских завоеваний. Венецианцы платили дань султану и подкупали его визирей, чтобы сохранить нейтралитет; их политика умиротворения была недостойной, они год за годом совали дукаты в руки самодовольных.

В целом, это было выгоднее и дешевле, чем содержать военные флоты, теперь загнанные в тихих гаванях, но эта политика не допускала никаких запасных вариантов. Она укрепляла в Стамбуле веру в то, что республика размягчилась от мира и никогда не будет воевать.

В краткосрочной перспективе умиротворение окупилось. Кипр снабжал столицу потоком богатств: зерном с великой центральной равнины, солью с южного берега, крепким вином, сахаром и хлопком – «золотым растением», – выращиваемым крепостными в условиях плантационного рабства. Венеция держала остров исключительно в коммерческих целях и обращалась с ним так же скверно, как с Критом. В образах венецианских художников Нептун изливал богатства этих морских колоний из неисчерпаемой раковины в лоно города; их богатства шли на строительство всего того, что возникало, словно мираж, из малярийной лагуны: каменные церкви, картины Тициана и музыка Святого Марка, палаццо, Большой канал в лунном свете – всё это было привезено или оплачено торговыми галерами, плывущими домой из восточных морей.

Это была односторонняя торговля. Венеция ничего не давала взамен. Угнетённые греко-кипрские крестьяне находились под коррупционным правлением и облагались непомерными налогами. Они были невероятно бедны. «Все жители Кипра – рабы венецианцев, – писал в 1508 году приезжий Мартин фон Баумгартен, – обязанные платить государству треть всего своего дохода… и, более того, с них ежегодно взимают тот или иной налог, которым бедный простой народ так опустошается и грабится, что у него едва хватает средств, чтобы прокормить душу и тело». Когда в 1516 году администрация Кипра предложила выручить дополнительные деньги, продав часть из двадцати шести тысяч крепостных из рабства, только один человек смог собрать пятьдесят дукатов. Не улучшило положение острова и то, что он стал Ботаническим заливом для неугодных республике. Убийц и политических диссидентов ссылали в Фамагусту, чтобы увеличить население. В целом, это был рецепт для нервозной оккупации: киприоты не стали бы так же надёжно сражаться за своих сюзеренов, как это делали мальтийцы. Они перебрались через проливы и обратились к султану. В 1560-х годах в Стамбуле появились два киприота с письмами к Сулейману о том, что крепостные будут рады османскому правлению на острове; венецианский агент в городе подкупил Соколлу, чтобы тот выдал этих людей; они благополучно исчезли, но этот инцидент не укрепил доверия венецианцев. 1560-е годы принесли с собой рост гражданских беспорядков и дурные предзнаменования: крестьянское восстание в 1562 году; сильные штормы, голод, чума…

землетрясения и хлебные бунты — все это воспринималось как знаки Божьи; и повторяющиеся, глухие разговоры о страхе вторжения, несмотря на возобновление договоров в 1567 году.

Селима всегда привлекал Кипр. Ещё в 1550 году венецианский сенат был предупреждён, что в случае восшествия Селима на престол разразится война. К концу 1560-х годов появились веские династические и стратегические причины для ликвидации венецианской колонии, расположенной так близко к османскому побережью.