Венецианцы тщательно оценили сильные и слабые стороны Соколлу: «Он чрезвычайно искусен и глубоко разбирается в дипломатических переговорах… Султан возлагает на него все заботы управления…

Несмотря на это, [Соколлу] Мехмед недостаточно уверен в благосклонности султана, чтобы осмелиться говорить с ним без страха… Он иногда говорит, что, несмотря на значительную власть, которой он пользуется от султана, он не рискует, когда ему приказано вооружить две тысячи галер, сказать ему, что империя Его Величества не в состоянии сделать это. Эта робость проистекает отчасти из натуры султана… отчасти из того, что [Соколлу] является постоянным объектом зависти со стороны других пашей». Главной целью Соколлу было удержаться на вершине власти, но с самого начала правления Селима ему противостояли амбициозные соперники, главными из которых были Лала Мустафа-паша, наставник Селима в детстве, и Пийале-паша. Разногласия, окружавшие султана-домоседа, оказали мощное влияние на решения османов в Белом море. Все претенденты на императорскую милость также остро помнили о залитых кровью стенах, ознаменовавших падение Ибрагима-паши; это не поощряло неудачи на службе султана.

СУЛТАНАТ СЕЛИМА СОВПАЛО с ещё одной важной сменой власти. В сложной системе европейской политической власти ни один институт не оказывал столь последовательного сопротивления султану, как папство. Рим и Стамбул находились в центре двух миров, непримиримые и непоколебимые противники. 9 декабря 1565 года Пий IV, пастырь христианского мира во времена

Переживший ужасы осады Мальты, умер в своих покоях в башне Борджиа. В короткие зимние дни кардиналы католической церкви уединялись, шепчась, чтобы торговать за право наследования.

Вместе с белым дымом из ватиканских труб 8 января появилось имя, которое почти никто не предвидел. Микеле Гислери был прелатом совершенно иного типа, чем его предшественник. Пий IV, хладнокровный и терпимый, насколько это было возможно в разгар надвигающейся протестантской бури, был человеком светским – отпрыском богатой семьи, политиком, светским человеком – папой эпохи Возрождения. Гислери был сыном бедняка, начавшим жизнь пастухом на холмах Пьемонта и всем обязанным церкви.

Он служил ему с поразительным рвением, в последнее время занимая пост великого инквизитора. Новый папа принял имя Пий V. В сложившихся обстоятельствах это был несколько неуместный выбор, поскольку его предшественник питал к нему глубокую неприязнь.

Гислери не был прелатом, чтобы сидеть за столом с римской или флорентийской знатью. С лысой головой и развевающейся белой бородой, Пий V был непримиримым, аскетичным и бескомпромиссным, скорее ветхозаветным пророком, чем папой из рода Борджиа. Он был лишен политических тонкостей, жил скромно, ревностно молился и никогда не отдыхал. Человек, у которого было всего две грубые шерстяные рубашки — одну для стирки, другую для ношения, — излучал благочестивую энергию.

Он был полон пламенного рвения защищать и укреплять Католическую Церковь перед лицом её врагов, протестантов и мусульман, рвения, которое восходило к духу средневековых крестовых походов. Именно Пий V отлучил Елизавету Английскую, назвав её «рабыней зла». От его присутствия веяло серой, ощущением яростной и нетерпимой энергии, которое разделяло мнения. Агент Филиппа II в Ватикане сообщал о нём как о «хорошем человеке… с огромным религиозным рвением… Он тот кардинал, который нам нужен как Папа в наше время». Более светские наблюдатели были менее восторженны. «Мы были бы ещё больше рады, если бы нынешнего Святейшего Отца больше не было с нами, каким бы великим, невыразимым, беспримерным и исключительным ни было его святость», — сухо ответил императорский советник в том же году.

Проект, привлёкший блестящий взгляд старика, заключался в возрождении мечты о крестовом походе. Европа выстояла на Мальте скорее по счастливой случайности, чем по расчёту. До осады не было единства целей; взаимные упреки по поводу помощи оставляли после неё горький привкус.

Христианский мир всё ещё находился в страшной опасности, от границ Венгрии до берегов Испании. Только совместными усилиями он мог успешно противостоять Османской империи: «Никто в одиночку не может ей противостоять», – настаивал папа. Пий поставил перед собой

Он стремился преуспеть там, где его предшественники потерпели неудачу: пробудить христианские державы от опасного сна и объединить их разрозненные интересы, создав прочную Священную лигу для противостояния неверным.

Он привнёс в дело рвение инквизитора. Через четыре дня после восшествия на престол он возобновил папскую субсидию Филиппу II на галеры для защиты христианских морей. Это был небольшой первый шаг, но в бурные годы конца 1560-х годов Пию суждено было стать защитником христианского мира, силой природы, подтолкнувшей крестовый поход против ислама.

Пий V

Масштабность его задачи в 1566 году была очевидна. Европа была кипучей бурлящей страстью, раздираемой различными интересами, имперскими мечтами и религиозными противоречиями. Внимание Филиппа было разделено между двумя противоречивыми приоритетами: колониями в Новом Свете, безопасностью своих форпостов на североафриканском побережье, внутренним крестовым походом против оставшегося мусульманского населения Испании, угрозой со стороны турок, взаимными подозрениями с соперничающей Францией и тлеющим протестантским восстанием в Нидерландах.

Все это последовательно привлекало внимание католического короля в его мрачном дворце высоко над Мадридом. Его разрозненная империя была раздроблена линиями разломов и трудностями; только постоянный поток галеонов, груженных южноамериканским серебром, мог удержать испанскую империю на плаву, и денег на это всё ещё не хватало. У Филиппа не было стратегии для Средиземноморья, он лишь разрозненно решал тысячи проблем. Когда в 1566 году угрюмое недовольство в Нижних землях вылилось в открытое восстание,

Филипп был вынужден провести свои лучшие войска через напряжённую и полную подозрений Европу; в Средиземноморье он был практически бессилен что-либо предпринять. Французы не предлагали папе лучших перспектив. У них всё ещё были договоры с османами и религиозная война – в 1566 году протестантское восстание ярко полыхало по всей Южной Франции – в то время как корыстным венецианцам никто не доверял. Чтобы организовать объединённый отпор туркам, Пию требовалось как минимум триангулировать ресурсы папства с ресурсами Венеции и Испании. Для достижения успеха потребовалось пять лет и определённые события.

В годы, последовавшие за битвой за Мальту, Филипп отвергал призывы папы к созданию Священной лиги, продолжая при этом получать субсидии на крестоносцев; его отвлекали Нидерланды, и он не желал провоцировать новые войны. Король мог быть на удивление прагматичным; он даже тайно подумывал о формальном перемирии с Селимом. В то же время Филипп не забыл уроков Джербы; с тихим расчетом он продолжал строить галеры в Барселоне; к 1567 году у него их было сто — недостаточно, чтобы в одиночку противостоять османам, но достаточно, чтобы сдержать дальний удар.

НО ОСМАНЦЫ ПРОДОЛЖАЛИ ОТСУТСТВОВАТЬ на море. В 1566 году

Пийале вызвал новые потрясения в христианском мире, появившись в Адриатике со ста тридцатью галерами. Все оборонительные сооружения Сицилии, Мальты и Ла-Голетты были готовы, а затем снова отступили после того, как турки совершили вялый рейд на итальянское побережье. Эта череда ожиданий и разочарований продолжалась в последующие годы. Турки молчали, их поведение было необъяснимым. Средиземноморье снова превратилось в море слухов, в теневой мир неких разведывательных донесений. В северных портах наживались шпионы, собирая обрывки сплетен и передавая их дальше, среди которых был и человек Венеции в Дубровнике, которому платили за информацию по частям. Обе стороны распространяли ложные доносы, которые конкурирующие разведки терпеливо распутывали. Ходили слухи, предположения, угрозы: турки готовили удары по одному из дюжины мест – Ла-Голетте или Мальте, Кипру или Сицилии – или вообще ни по какому месту. Началась борьба с тенью: османы выставляли крейсерский флот, а затем отзывали его — война нервов; каждая сторона всматривалась в горизонты в поисках парусов, которые так и не появлялись.

Оказавшись между этими двумя, венецианцы встревожились и стали нервными; они

Начали опасаться за Крит и Кипр. Тем временем османы, казалось, почти разоружились: в 1567 году они заключили новое соглашение с беспокойными венецианцами, а в следующем году заключили мир в Венгрии. Обманчивое затишье, по крайней мере, дало время: Мальта была восстановлена; Испания очистила свои воды от корсаров.

В Мадриде, Венеции, Генуе и Риме циркулировали сотни теорий о намерениях османов. Говорили, что султан не жаждет войны: «Турок интересуется только развлечениями, приятной жизнью, едой и питьём; он передал все государственные дела в руки своего главного министра», – гласил испанский отчёт. Другие утверждали, что османы были заняты на Востоке или просто выжидали.

Истинные истоки османской политики были скрыты от иностранных держав, как бы усердно ни прислушивались агенты в Стамбуле; никто не обладал паноптическим видением моря. В 1566–1568 годах в Средиземноморье действовали более масштабные процессы, которые мешали планам человечества: неурожаи и нехватка зерна в городах с растущим населением, вспышки чумы и голода. В 1566 году люди умирали от голода в Египте и Сирии; в 1567 году испанские агенты сообщили об ужасающей нехватке хлеба в Стамбуле; чума унесла жизни многих людей. Слабый рубеж человеческого выживания заставил замолчать разговоры о войне.

В то же время энергичный Соколлу Мехмед был занят проблемами на востоке. Османы рано осознали трудности управления арабскими землями; в болотах к северу от Басры вспыхивали восстания, а в Йемене возникали ещё более серьёзные проблемы. Одновременно Соколлу разрабатывал дальновидные проекты по преодолению препятствий на пути к новым завоеваниям: он приказал построить Суэцкий канал, который дал бы османским кораблям прямой доступ в Индию, и разработал соответствующий план второго канала, соединяющего Чёрное и Каспийское моря, чтобы позволить нападать на персидского противника по воде. Ни один из этих проектов не был осуществлён, и эти неудачи были серьёзными. Новый Свет для османских мореплавателей так и не был открыт. Зажатые в тисках, они были вынуждены снова продвигаться в Старый.

Система сдержек и противовесов мотивации и инициативы в конце 1560-х годов была проявлением новых глобализирующихся сил в мире. Средиземноморье было центром обширной арены потрясений, взаимосвязи которых можно было уловить только из космоса. События в Йемене, Нидерландах, Венгрии и Северной Африке были тесно переплетены. Протестантская революция в Северной Европе была обусловлена средиземноморским давлением, которое турки оказывали на

Филипп. И впервые Новый Свет начал оказывать влияние на Европу. Франция и Испания проявили особую враждебность после испанской резни французских поселенцев в Форт-Каролина во Флориде в 1564 году. Более того, серебряные рудники Потоси в Перу создавали и разрушали экономику Старого Света. С 1540-х годов флотилии, перевозившие золото через Атлантику, снабжали испанскую корону средствами для ведения войны. Король мог строить корабли, содержать профессиональные армии, вести войны беспрецедентных масштабов. Но с этим притоком богатства возникло инфляционное давление, которое Габсбурги не могли оценить. Войны всегда были дорогостоящим делом; в XVI веке оно взлетело до небес. Цена на корабельные сухари – важнейшая статья расходов в морской войне – за шестьдесят лет выросла вчетверо; соответствующая общая стоимость эксплуатации испанских военных галер утроилась; рост цен прокатился по всей Европе и коснулся также берегов Османской империи. Война стала дорогой игрой. «Чтобы вести войну, необходимы три вещи, — прозорливо заметил в 1499 году миланский генерал маршал Тривульцио, — деньги, деньги и еще больше денег».

Только две сверхдержавы – Османская империя и Габсбурги – обладали ресурсами для ведения войны в значительных масштабах, и силы их были равны. В эпоху империи обе державы могли добывать ресурсы, собирать налоги и накапливать материальные ресурсы в немыслимых доселе масштабах. К середине века власть сосредоточилась в Мадриде и Стамбуле; грозные бюрократические аппараты с впечатляющим мастерством управляли логистикой войны в отдалённых провинциях. В Средиземноморье экспоненциальный рост численности прижимал к стенке более мелких игроков. Венеция была великой морской державой XV века; к моменту Превезы в 1538 году, хотя её флот был в пять раз больше, он всё ещё затмевал османский. Влияние размеров флота сводило на нет пространство; войны в Средиземноморье, которые когда-то были локальными, теперь могли охватывать всё море. Испания и османы вели беспорядочные стычки в течение тридцати лет, со времён Барбароссы и Дориа. Они сражались друг с другом до последнего взлёта у Мальты. Решающее столкновение за контроль над центром мира еще предстояло.

Никто не действовал более осторожно в тени власти, чем венецианцы.

Им было трудно выжить на сужающейся границе между Стамбулом и Мадридом. Венеция постоянно разрывалась между торговлей и войной. Её положение делало её двусмысленной, пограничной точкой между двумя мирами, не являющимися ни сушей, ни морем, ни Востоком, ни Западом, которые интерпретировали один мир для другого, и которые оба считали её двойным агентом. Никто не вкладывал столько сил в

наблюдая и понимая «Великого Турка», или же потворствуя ему.

В лабиринте переходов под дворцом дожей кипела работа секретариата, скрупулезно отслеживавшего намерения османов; тысячи страниц меморандумов, отчётов и международных брифингов хлынули из-под пера венецианцев. В то же время дипломаты республики неустанно трудились, чтобы умилостивить прожорливого соседа – ласкаясь и уговаривая, заискивая перед османскими султанами, подкупая министров, предоставляя информацию и богатые дары…