На самом деле, план Мустафы очень быстро просочился к христианам благодаря сардинскому ренегату, перешедшему на сторону противника, и мальтийские разведчики внимательно следили за передвижениями османов. Ла Валетт отправил срочные донесения в Мдину, чтобы подготовить войска. Ранним утром десять тысяч человек из подкрепления были выстроены на возвышенности за Мдиной. У них было два дня отдыха и кое-что большее, чем просто сухари: каждому отряду выдали корову или быка. Многие из них были испанскими ветеранами из итальянских владений Филиппа, пикинёрами и аркебузирами, привыкшими к открытой войне и имевшими опыт сражений в организованном строю. Войска были построены для битвы. Испанские знамёна были развернуты, и литавры отбивали дробную дробь. Ощетинившиеся каре воинов в стальных шлемах ждали османской атаки.

По мере приближения турок испанским и итальянским командирам становилось всё труднее контролировать своих людей: «Даже под дулом меча они не могли сдержать своих людей, настолько велико было желание всех сразиться с турками». Обе стороны, осознав преимущество возвышенности, устремились к холму за Мдиной, увенчанному башней. Испанцы победили, подняли знамёна и начали сбрасывать противника с холма. Османы пытались устоять и сражаться, но были отброшены; бой был ожесточённый — людей сбивали аркебузы и стрелы, — а солнце, теперь находившееся в зените, палило невыносимо, «настолько сильно, что, утверждаю, никогда за всю осаду я не видел такого жара, как в тот день», — писал Бальби.

«Христиане и турки едва держались от изнеможения, жары и жажды, и многие погибли». Решение Мустафы атаковать оказалось ужасной ошибкой. Силы христиан были больше, чем утверждали мориски, и они были гораздо более свежими, чем мусульмане, которые находились в походе уже четыре месяца. Османы начали колебаться.

Аркебузиристы Мустафы некоторое время удерживали оборону, но натиск христиан остановить было невозможно. Натиск испанских пикинёров привёл к бегству. Мустафа, храбрый до последнего, пытался остановить бегство своих людей. Он убил коня, чтобы показать, что отступления не будет, и побежал.

Он выдвинулся вперёд, чтобы занять передовую линию. Это не помогло; его люди в беспорядке бежали к морю, отступая перед быстро наступающим противником: развевались знамена, били барабаны, рыцари в красно-белых туниках, испанские ополченцы кололи и копьями. Асканио был ранен; конь дона Альваре был сбит, но натиск христиан был теперь неудержим. Османские офицеры совершенно не могли сдержать солдат; они обратились в беспорядочное бегство.

Мустафа отдал срочный приказ флоту подойти ближе к берегу, выставив носы вперёд, с орудиями наготове для прикрытия отступления. Засушливые равнины, спускающиеся к морю, превратились в арену резни. Стояла такая жара, что люди с обеих сторон падали под тяжестью доспехов и умирали; но испанские силы, пришедшие на помощь, были сильнее и свежее. С криками «Убейте их!» они ринулись вперёд с силой возмездия. Память о святом Эльме всё ещё была жива, и был отдан приказ не брать никого живым. Некоторые турки упали на землю и не смогли или не захотели подняться. Их убили на месте.

Последние, ужасные мгновения битвы за Мальту разыгрались на берегах залива Святого Павла, места легендарного кораблекрушения Святого Павла и места, имевшего для мальтийцев огромное христианское значение. Для отступающих мусульман теперь это был лишь вопрос личного выживания. Пока десятки галер стояли вдали от берега, множество лодок поменьше хлынуло в залив, чтобы увезти людей. Отступающих солдат вытеснили на пляж и песчаниковые выступы, окружавшие залив, а затем в море. Молодые мальтийцы и испанские солдаты плескались в лагуне, рубя и рубя барахтающихся турок. Мужчины пытались вскарабкаться в лодки и переворачивали их. Тела плавали в синей воде, оставляя за собой кровавые полосы. В конце концов, последние выжившие добрались до кораблей. Затем галеры направили свои орудия на берег, и дон Альваро и Асканио приказали людям отступать. Они стояли под палящим солнцем, измученные и опустошенные, наблюдая за отплывающим флотом. Берег и вода были усеяны тюрбанами, ятаганами, щитами и неизвестным числом убитых. «Мы не могли точно определить число погибших в то время, но два-три дня спустя тела утонувших всплыли на поверхность», — писал Бальби. «В заливе стоял такой смрад, что никто не мог приблизиться к нему».

После наступления темноты галеры вернулись к берегу, набрали воды и отплыли — берберийские корсары вернулись в Северную Африку, а императорский флот — в

Долгий путь домой, чтобы встретить недовольство султана, оставив, возможно, половину своей армии, около десяти тысяч человек, лежать мертвыми в бесплодной местности. Позади них лежал разрушенный остров, «засушливый, разграбленный и опустошенный», по словам Джакомо Бозио; из восьми тысяч защитников лишь шестьсот были способны носить оружие, а двести пятьдесят из пятисот рыцарей погибли. Мальта пахла смертью. Выжившие христиане звонили в колокола и возносили хвалу Богу; на улицах Рима горели костры, а благодарственные молитвы доносились до самого Лондона. Впервые за сорок лет Сулейман получил серьёзное испытание в Белом море. Вопреки всему предыдущему опыту, равелин Европы выстоял, защитив христианский берег от неминуемого разграбления. Мальта выстояла благодаря сочетанию религиозного рвения, несокрушимой силы воли и удачи. При этом Ла Валетт зажёг всю Европу.

НЕИЗБЕЖНЫЕ НОВОСТИ вернулись к Сулейману в Стамбул. Мустафа и Пийале приняли меры предосторожности, отправив весть вперед, а затем ночью проскользнули с флотом в Золотой Рог. Когда весть распространилась по городу, воцарилась общая скорбь. Христиане «не могли ходить по улицам из-за страха перед камнями, которые бросали в них турки, которые все были в трауре: один по брату, другой по сыну, мужу или другу». И все же реакция Сулеймана была необычно сдержанной. Оба командира не растерялись, хотя Мустафа потерял свой пост. Пийале снова был в море в следующем году, совершая набеги на итальянское побережье, и Сулейман был щедр к янычарам, выжившим в тяжелом бою. Он приказал, чтобы те, «кто сражался во время осады Мальты, были вознаграждены повышением в звании и выданы деньги в качестве награды». Неудача на Мальте была быстро затушевана из имперских записей; «Malta yok» («Мальта йок»), как гласит турецкая поговорка, — Мальты не существует. Как и Вена, она считалась незначительным препятствием на пути османских побед.

И, несмотря на все победные колокола и костры, никто в Центральном Средиземноморье не видел, чтобы Мальта закрывала главу османских амбиций. Чувство ужасной и надвигающейся опасности продолжало звучать в дипломатических переговорах христиан после того, как вражеский флот отплыл домой. Мальта лежала в руинах, её укрепления были разрушены, её население погрязло в долгах и нищете; лишь немногие из выживших рыцарей могли когда-либо снова сражаться. Была уверенность, что

Сулейман, раненый поражением 1565 года, восстанавливал свой флот и готовился нанести новый удар. «Он отдал приказ, — гласило донесение из Стамбула в октябре, — чтобы пятьдесят тысяч гребцов и пятьдесят тысяч солдат были в состоянии готовности к середине марта». Европа оставалась охваченной паникой и неуверенной в себе. Времени на сбор войск и денег и перевооружение острова оставалось мало. На горе Шиберрас началась лихорадочная работа по возведению новой цитадели, названной Валлеттой в честь великого магистра. Люди с тревогой смотрели на восток.

Но, несмотря на незначительный рейд в Италию, османы отказались от моря. Имперские амбиции обратились на север, в Венгрию. В следующем году Сулейман лично возглавил войска. Это был его тринадцатый поход и первый за двенадцать лет. Султану было семьдесят два года, и он был нездоров; неспособный ездить верхом, он тяжело передвигался в повозке. С ним шла самая большая армия, которую он когда-либо собирал. Это должно было стать проявлением императорской власти. После Мальты Сулейман хотел подтвердить свои полномочия предводителя священной войны, чтобы продемонстрировать, что власть и полномочия «Султана султанов, раздающего короны правителям поверхности земли»

Всё ещё действовали в мире. Импульс исламского завоевания был неисчерпаем.

К середине сентября, после кропотливого уничтожения крепости Сигетвар в болотах, где небольшой венгерский отряд сражался и погиб с духом Святого Эльма, Сулейман был на пути домой. Императорская карета тряслась и грохотала по бескрайним равнинам. Шесть пажей шли рядом с её колёсами, декламируя стихи из Корана. Султан сидел внутри, выпрямившись, бледный и с горбатым носом, скрытый занавесками. Иногда войскам показывали едва заметные, успокаивающие проблески Тени Бога на Земле.

ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТОГО, ЧТО ЧЕЛОВЕК ВНУТРИ БЫЛ НЕ СУЛЕЙМАН; это был его двойник из императорского двора. Султан был мёртв; его выпотрошенное, забальзамированное тело тайно тащили следом. Когда Сулейман умер 5 сентября,

6 августа 1566 года Сигетвар всё ещё держался. Нетерпеливый и раздражённый сопротивлением форта, он написал за несколько часов до смерти: «Эта труба всё ещё горит, и великий барабанный бой завоевания ещё не слышен». Эти слова словно коды звучат в жизни великого султана, чья карьера так блестяще началась неподалёку, при взятии Белграда. Они предполагают,

Разочарование, горечь, чувство неудачи. Сколько бы островов ни было захвачено, сколько бы цитаделей ни штурмовалось, мечта о всемирной исламской империи ускользала сквозь пальцы, как песчинки. Он находился в тридцати семи милях от Мохача, где разбил венгров в 1526 году.

На обширных равнинах все еще белели черепа христиан.

А в Средиземноморском бассейне все знали, что османское завоевание будет продолжаться. Мальта оставалась незавершённым делом, которому не было конца. Южная Европа чудом избежала этого.

ГЛАВА 15

Мечта Папы

1566–1569

ПОНАДОБИЛОСЬ , пожалуй, сто пятьдесят лет, чтобы понять истинную природу османского престолонаследия. Чтобы предотвратить возможность гражданской войны, известие о смерти султана всегда инсценировалось; когда весть достигала Запада, её неизменно встречали всеобщим вздохом облегчения. Выражались благочестивые надежды на то, что новый султан окажется более сговорчивым, менее агрессивным, чем его предшественник, как будто склонность к войне проистекала из личного выбора; даже Мехмед, завоеватель Константинополя, непрерывно ведший военные кампании в течение тридцати лет, поначалу считался слишком неопытным, чтобы представлять угрозу. К тому времени, как Селим взошел на престол в сентябре 1566 года, Европа в значительной степени избавилась от подобных иллюзий: смена правителя требовала новых войн.

Новый султан пережил жестокий отбор, в ходе которого более талантливые братья и сёстры были убиты или казнены. Селим был никому не нужен. Он был внешне непривлекателен, ленив и непопулярен в армии – янычары прозвали его Быком; говорили, что он пьяница. Послы прислали неблагоприятные донесения: «по натуре вспыльчивый и кровожадный, он склонен ко всем видам плотских удовольствий, а главное – большой любитель вина». Но к середине XVI века Европа поняла, что личные качества почти не имеют значения.

Идея завоевания была центральной в султанате, неразрывно переплетаясь с положением его владельца как лидера мусульманского мира. Завоевание неоднократно выражалось в зримых атрибутах власти; громкие титулы провозглашали господство над землей. Изысканные походные палатки и знамена, украшенные драгоценными камнями мечи и церемониальные шлемы, украшенные победными сурами из Корана, подчёркивали его роль исламского воина.

Только впечатляющие завоевания могли легитимировать султана. Война не зависела от личной воли; она была непрерывным имперским проектом,

разрешённая исламом. Вся система Османского государства требовала этого; если завоевание на какое-то время давало сбои, как на Мальте, это было временной задержкой, которую вскоре придётся преодолеть. «Турецкая экспансия подобна морю, — заметил один серб сто лет назад, — оно никогда не знает покоя, но всегда катится».

Когда-то султан возглавлял каждую кампанию. Теперь же он мог присутствовать там лишь благодаря присутствию своих знамен с бунчуками и роскошно украшенного флагмана, в то время как боем руководили доверенные командиры. Удаленность от поля боя придавала Селиму некоторое пренебрежение к шансам противника; венецианцы, пытливые ценители османских султанов, считали его «слишком высокомерным, презирающим всех остальных властителей мира; он считает себя способным выставить на поле боя бесчисленные армии и отказывается слушать всех, кто ему противостоит».

Внутренняя необходимость войны сразу же стала очевидной для Селима. В тот день, когда он триумфально въехал в Стамбул через Эдирненские ворота,

– врата завоевания – корпус янычар взбунтовался. Они заперли дворцовые ворота перед новым султаном и потребовали свои обычные дары. Пияле-паша, всё ещё адмирал флота, был сбит с коня. Потребовалась поспешная раздача золотых монет, чтобы разрешить ситуацию, но урок не прошёл даром для Селима. Постоянная армия была тигром, которого каждому последующему султану приходилось учиться объезжать; чтобы обуздать его, требовались победы и сопутствующие награды в виде добычи и земель. Селим, опасаясь переворотов, стал первым султаном, который никогда лично не отправлялся в поход – в этом отношении его правление стало переломным моментом, – но завоевания всё равно продолжались. И Средиземноморье оставалось проектом, к которому он был живо заинтересован.

Султан Селим

Человеком, который с непревзойденным мастерством организовал преемственность Селима, был родившийся в Боснии главный визирь Соколлу Мехмет-паша. Именно Соколлу скрыл смерть Сулеймана при содействии своего врача и подавил восстание янычар в Стамбуле. Высокий, худой, непроницаемый, восприимчивый к взяткам, но абсолютно преданный каждому последующему султану (а он прослужил три, прежде чем пал), Соколлу был человеком исключительных талантов. Он доказал Сулейману свои способности как генерал, судья, губернатор провинции, даже адмирал флота после смерти Барбароссы, до своего назначения великим визирем в 1565 году и женитьбы на дочери Селима. Соколлу с осторожностью относился к средиземноморским авантюрам после неудачи на Мальте; он предпочел бы сухопутную кампанию в Венгрии, но у него были и другие претенденты на лояльность султана.