30 августа всё утро лил дождь, и Мустафа предпринял решительную попытку очистить проломы от обрушившихся камней, а затем ворваться в пролом. Некоторые мальтийцы побежали к Ла-Валетту, крича, что враг проник в город. Ла-Валетт сам поспешил туда со всеми мужчинами, которых смог собрать, вместе с женщинами и детьми, бросавшими камни в наступающих. Вероятно, их спасла только погода. Дождь прекратился; защитники смогли использовать зажигательные бомбы и ружья, чтобы отбросить врага. Мустафа был ранен в лицо, но сохранил решимость; согласно христианским источникам, «с палкой в руке он начал яростно подгонять своих людей». Они сражались с полудня до наступления ночи, но безуспешно. Атака захлебнулась. На следующий день защитники собрались.

Собрались для новой атаки, но её не последовало. «Они не двинулись с места, потому что были измотаны, как и мы», — записал Бальби. Осада прекратилась. К этому времени Мустафа уже знал, что христианский флот скоро отправится на помощь из Сицилии. Он обещал щедрые награды за победу: воинам — повышение до жалованного звания янычара, рабам — свободу.

Это не имело большого значения.

Мустафа был не единственным полководцем, стремившимся уловить и исполнить желания своего государя. Мальта была битвой за Средиземноморье, которую вели чужими руками: из-за плеч сражающихся выглядывали фигуры Сулеймана и Филиппа II, словно доминирующие фигуры на обоих концах шахматной доски. На Сицилии дон Гарсия с нетерпением ждал разрешения из Мадрида на спасательную операцию. К началу августа он собрал на Сицилии одиннадцать тысяч человек и восемьдесят кораблей; в основном это были закалённые испанские солдаты, пикинёры и аркебузиристы, а также небольшой отряд рыцарей-иоаннитов и несколько благородных авантюристов.

Наемные воины прибыли сражаться во славу христианского мира. Среди тех, кто не успел, был дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный сводный брат Филиппа. Военачальником должны были стать дон Альваре Санде, командующий войсками на Джербе, выкупленный из Стамбула, и знаменитый кондотьер, одноглазый Асканио делла Корнья, освобожденный папой из тюрьмы, где он содержался за убийство, изнасилование и вымогательство. Видимо, ради христианского мира можно было быть снисходительным.

Они были готовы к отплытию, и дон Гарсия подвергался яростным просьбам отплыть. С каждым днём сообщения становились всё более отчаянными. «Четыреста человек ещё живы… Не теряйте ни часа», – написал губернатор Мдины 22 августа. Однако Филипп медлил в нерешительности, и когда дон Гарсия наконец получил разрешение около 20 августа, оно было обставлено оговорками. Попытка спасения могла быть предпринята «при условии, что это будет сделано без какой-либо реальной опасности потери галер». Столкновения с османским флотом быть не должно. Это было почти невыполнимое предписание. После долгих обсуждений было принято решение погрузить свои силы на шестьдесят лучших галер, ринуться к побережью Мальты, высадить людей и затем отступить. Чтобы увеличить свои шансы избежать обнаружения, они должны были подойти с запада, имитируя атаку на Триполи.

Спасательная группа отплыла из Сиракуз на восточном побережье Сицилии 25 августа и сразу же оказалась в эпицентре штормов, обрушившихся на Мальту. 28 августа хрупкие галеры нырнули в воду.

В бушующее море, ныряя и ныряя, ливень лил как из ведра, так что люди промокли «и от воды небесной, и от воды морской». Шпоры срывались с кораблей, весла ломались, мачты разваливались. Когда лодки оказались под угрозой затопления, сухопутные солдаты, озябшие и испуганные, обратились к молитвам и обещаниям жертвоприношений. Зрелище огня Святого Эльма, пылающего на мачтах сине-белыми струями, усилило их тревогу, как и дата: это был день обезглавливания Иоанна Крестителя, особенно зловещий день в церковном календаре.

Каким-то образом весь конвой пережил ночь и был отнесён далеко от курса к Трапани на западном побережье Сицилии. Это стало началом кошмарной недели, полной пропущенных рандеву и встречных ветров, которые пронесли экспедицию вокруг Мальты, где их заметил османский флот, и обратно на Сицилию. Солдаты, зелёные и страдающие морской болезнью после всего пережитого, дезертировали бы все до одного, если бы дон Гарсия не воспрепятствовал им. Наконец, 6 сентября флот снова вышел в путь, чтобы совершить прямой бросок через проливы, чтобы попытаться застать османский флот врасплох. Корабли молча отплыли, чтобы преодолеть тридцать миль открытого моря.

Были отданы строгие приказы: петухов на лодках следовало убить, все распоряжения командам отдавать голосом, а не обычными свистками, а гребцам запрещалось поднимать ноги — грохот цепей далеко разносился по спокойному морю.

Однако элемент неожиданности был утрачен уже 3 сентября, когда их заметил корсар Улуч Али, разведывавший обстановку у западного побережья Мальты. Христианский деблокирующий отряд стал предметом бурных обсуждений в шатре паши.

В НАЧАЛЕ СЕНТЯБРЯ защитникам стало очевидно, что, хотя атаки продолжались, их характер менялся. «Они продолжали бомбардировать собор Святого Михаила и Кастильский пост с одинаковой яростью, — писал Бальби 5 сентября, — но, несмотря на всю их отважную бомбардировку, мы видели, как они ежедневно грузили товары и увозили орудия. Это доставляло нам огромное удовлетворение». Османы вытаскивали свои драгоценные пушки, опасаясь высадки на острове. Это был долгий и трудоёмкий процесс, доставивший немало хлопот. Две гигантские бомбарды представляли особую сложность: одна сошла с колёс, и её пришлось бросить.

Другой упал в море. К защитникам просочились всё более обнадеживающие новости. Они узнали, что некоторые корсары забрали свои корабли и уплыли; вход в гавань был перекрыт боном, чтобы предотвратить дальнейшее дезертирство. В то же время один мальтийский пленник сбежал обратно в Биргу. На главной площади он публично объявил, что турки настолько ослаблены, что уходят. Позже прибыли ещё двое мальтийцев с известием, что противник предпримет ещё одну крупную атаку, а затем отступит. Ночью 6 сентября, не слыша ничего от противника, несколько человек пробрались в османские траншеи. Траншеи были совершенно пусты; они нашли только несколько лопат и несколько плащей. Все силы были временно отозваны, чтобы управлять галерами на случай возможного нападения.

Однако Мустафа всё ещё не терял надежды вырвать победу из надвигающегося поражения. Недостоверные христианские источники – единственное, что сохранилось до нас о последних мучительных дебатах в шатре паши в ночь на четверг, 6 сентября. Мустафа, по-видимому, перечитал письмо Сулеймана, принесённое дворцовым евнухом, о котором у нас нет никаких сведений. В нём говорилось, что флот не должен возвращаться с Мальты без победы. Последовала бурная дискуссия о вероятной реакции султана.

Мустафа считал, что характер его господина настолько ужасен, что их конец будет «жалким и ужасным», если они вернутся с Мальты без победы. Возможно, он вспоминал казнь картографа Пири-реиса, убитого по приказу султана десятью годами ранее за неудачную кампанию в Красном море в возрасте девяноста лет. Пийале, поддержанный одним из военачальников, возразил: Сулейман был самым мудрым и разумным из султанов; они приложили нечеловеческие усилия, чтобы захватить остров; погода испортилась; важнее всего было спасти флот; рисковать им сейчас означало ускорить уничтожение всего флота. Мустафа заявил, что готов погибнуть в ещё одной атаке следующим утром. Если это не удастся, они отступят.

Мустафа уже отдал конкретный приказ, свидетельствующий о том, что он готовится к неизбежному. Огромный галеон главного евнуха, захваченный Ромегасом перед началом осады, был мнимой причиной всей кампании. Всё лето он тихонько покачивался на якоре во внутренней гавани; Мустафа поклялся ещё в самом начале, что с триумфом вернётся в Стамбул в знак победы. 6 сентября он приказал потопить его огнём. Когда первые выстрелы прозвучали над морем,

Когда галеон оказался в воде, Ла Валетт привязал его к причалу тросами. Он получил пробоину, но остался на плаву.

Рассвет в пятницу, 7 сентября, выдался погожим. Как и любое другое событие в году, эта дата была важной в христианском календаре: это был канун праздника Девы Марии. Погода вернулась к сильной, удушающей экваториальной жаре. Ночи стали настолько невыносимыми, что никто не мог спать.

Османские войска снова затаились в окопах, ожидая приказа к атаке. Чтобы усилить натиск, галерная эскадра Улуч-Али только что получила приказ спуститься с наблюдательного пункта в бухте Святого Павла.

Это была последняя неудача Мустафы. Два часа спустя спасательный отряд дона Гарсии ворвался в соседнюю бухту Меллихи, за полтора часа высадил десять тысяч человек на песчаный пляж и снова вышел в море. Они высадились без сопротивления. Это была чистая случайность.

В десяти милях отсюда, защитники Биргу и Сенглеи, уже изнемогая от жары в своих пластинчатых доспехах, съежились в пыли разрушенных укреплений, готовясь к новому дню ярости. Пока они ждали, из османских окопов до них донесся незнакомый шум: нестройный гул голосов, похожий на жужжание разъярённых пчёл. Оказалось, что янычары и сипахи спорили между собой, желая, чтобы каждый первым ворвался в пролом. Со стен защитники с открытыми от изумления глазами наблюдали, как противник спонтанно покидает свои окопы и отступает. Пока они гадали, что это может означать, они услышали выстрелы с острова Святого Эльма – явный сигнал османскому лагерю. Из-за мыса показалась небольшая лодка, энергично гребущая к берегу. На берег поспешил человек в тюрбане, «судя по одежде и поведению, человек, облечённый властью».

Вскочив на ожидавшую лошадь, он поскакал к палатке Мустафы. Он так спешил, что лошадь споткнулась и упала; в ярости воин выхватил саблю и отрубил лошади ноги. «И, сделав это, он продолжил бег к палатке Пийале-паши. А по направлению к Коррадино и к передовой линии у Святой Маргариты можно было увидеть ещё трёх или четырёх турок верхом, с саблями в руках; они, спеша туда, вызвали переполох и смятение в лагере. В результате они приказали армии поторопиться и погрузиться на корабли со всем продовольствием флота». Весть о высадке дона Гарсии вызвала бурную активность среди османов. Они перегруппировались на горе Шиберрас и начали погружать на корабли провизию и снаряжение с поразительной быстротой и эффективностью; но Мустафа оставил засаду из аркебузиров, чтобы устроить резню защитников, если те осмелятся выступить.

Подразделение по оказанию помощи движется в Мдину

В конечном счёте, они этого не сделали. Ла Валетт до самого конца сохранял осторожность, не позволяя никому покидать укрепления. В Биргу на улицах праздновали. Все церковные колокола звонили в канун праздника Пресвятой Богородицы; трубы, барабаны и флаги создавали радостное веселье на заброшенных улицах разрушенного города. Наблюдались необычайные проявления массовых эмоций. Люди падали на колени и воздевали руки к небу, благодаря Бога. Другие прыгали и кричали: «Облегчение, облегчение! Победа! Победа!», дико бегая. А Веспасиано Маласпина, рыцарь «святейшей репутации», взобрался на крепостной вал с пальмовым листом в руках и пропел Te Deum. Он только что закончил…

Первый куплет, когда его застрелили османские снайперы. Должно быть, это был мрачно-удовлетворительный парфянский выстрел.

Ночь опустилась на Биргу и Сенглею, и после месяцев непрерывных бомбардировок наступила необычайная, усиленная тишина; только далекий грохот колес, скрежещущих по каменистой земле, нарушал жаркий ночной воздух, когда османы тащили свои орудия обратно к кораблям.

Весь день, пока османы отступали к своим кораблям, подкрепление пробиралось по стране на протяжении семи миль от места высадки до Мдины. Солдаты были в стальных шлемах и нагрудниках, несли оружие и тяжёлые грузы продовольствия. День был невыносимо жарким, и они были измотаны недельными испытаниями в лодках. Растянутые по выжженной земле, войска были крайне уязвимы. Некоторые начали сбрасывать припасы, чтобы облегчить переход, и их пришлось отправить обратно за припасами. Пока они с трудом поднимались в гору к Мдине, Асканио делла Корнья и Анастаджи спустились им навстречу, а местное население привело вьючных животных, чтобы увезти припасы.

Асканио, опасаясь засады, безжалостно подгонял людей; к концу дня все десять тысяч человек были благополучно размещены в гарнизоне Мдины и ее окрестностей.

Пока османская экспедиция предвкушала позорный отход, судьба внезапно изменила своё решение. В воскресенье, 9 сентября, солдат из подкрепления перешёл на сторону османов. Он был мориском, испанским мусульманином, принуждённым принять христианство, под влиянием исламских знамен, всё ещё развевающихся на берегу, и вернулся к вере отцов.

Он по-новому взглянул на прибытие подкрепления: их было не десять тысяч человек, а скорее около шести тысяч; они были измотаны тяжёлыми морскими манёврами и испытывали такую острую нехватку продовольствия, что едва держались на ногах; кроме того, их командиры боролись за власть. Этот факт почти наверняка был верным: испанец Альваре и итальянец Асканио не ладили; существовала разрозненная структура командования, скопированная в османском лагере.

Для Мустафы, всё ещё неспособного смириться с возможностью поражения, эта информация давала шанс хоть что-то спасти из обломков. Он решился на последний бросок кости. Перед рассветом во вторник, 11 сентября, он высадил десять тысяч человек с галер в темноте, чтобы его намерения не были раскрыты, и двинулся на север в боевом порядке, намереваясь разбить деблокирующий отряд прежде, чем он сможет оправиться от плавания. В то же время флот Пийале вышел из

В гавани они отплыли на север, чтобы занять позицию у залива Святого Павла. Из Биргу и Сенглеи защитники наблюдали за отходом турок, затем поднялись на гору Шиберрас и водрузили красно-белый флаг рыцарей-иоаннитов на руинах Святого Эльма. Теперь можно было видеть, как османы продвигаются вперёд, поджигая по пути сельскую местность.