не удалось взломать коды, и линии связи, хотя и опасные, оставались открытыми.

Побережье Италии охватило неподдельный ужас, когда новости ухудшились, а остров Святой Эльм пал. Никто не осознавал последствий поражения лучше, чем папа Пий IV. «Мы понимаем, – писал он, – какой огромной опасности подвергнется благополучие Сицилии и Италии и какие великие бедствия грозят христианскому народу, если (чего не дай Бог!) остров… попадёт под власть нечестивого врага». Рим был признан конечной целью османской войны. В воспалённом воображении Пия турок был почти у ворот. Он приказал будить его в любой час ночи, чтобы получать сообщения с Сицилии; он уже решил умереть в городе, но не бежать.

По мере того, как понимание масштабов Мальтийской войны распространялось по Европе, ручеёк авантюристов и рыцарей Святого Иоанна из отдалённых аванпостов Ордена устремился на Сицилию, чтобы присоединиться к спасательной операции. Европа затаила дыхание и с тревогой наблюдала за происходящим. Даже протестантская Англия молилась за католическую Мальту.

Но операция по спасению острова продвигалась черепашьим шагом. Ла Валетт писал дону Гарсии с ледяной вежливостью и всё возрастающей настойчивостью.

— и тихонько проклинал его. Почему не последовало продолжение небольшого отряда, отправленного в конце июня? Моральный дух мирных жителей был на пределе, и помощь была бы простой: всего десяти тысяч человек было бы достаточно, чтобы сокрушить турок, которые представляли собой «в основном сброд и совершенно неопытную солдатню». Дон Гарсия, человек короля Филиппа на месте, обвинялся в нерешительности и чрезмерной осторожности; со временем он станет объектом всеобщего осуждения за затянувшиеся страдания острова.

Это было неоправданно. Проблема заключалась не в Сицилии, а в Мадриде. Дон Гарсия был невероятно опытным и проницательным полководцем, тонко понимавшим суть проблемы. Он с самого начала сформулировал проблему Мальты и с исключительной ясностью изложил её Филиппу. Мальта была вызовом господству Испании на всём море; необходимо было действовать – и действовать решительно. Он просил людей и ресурсов для этого. «Если Мальте не помочь, – писал он 31 мая, – я считаю её потерянной». Он призывал Филиппа заняться этим вопросом сейчас. Дон Гарсия не был сторонним наблюдателем судьбы Мальты. Он отдал сына на осаду, который умер до того, как дон Гарсия получил ответ. Ответы Филиппа были осторожными. Короля преследовали воспоминания о Джербе и пугали размеры османского флота. Его

Его собственный флот был восстановлен с огромными затратами после Джербы — Филипп не собирался терять его во второй раз. Он отдал дону Гарсии чёткий приказ не рисковать своими кораблями и ничего не предпринимать без его разрешения. Дону Гарсии было поручено охранять королевский флот так же тщательно, как Пийале охранял флот султана: «Его потеря будет больше, чем потеря Мальты… Если Мальта будет потеряна, чего не дай Бог, найдутся другие способы вернуть её». Это мнение не было широко распространено в центре моря. Благоразумный король разрешил собирать войска, но не разрешил использовать их.

Все разделения христианского мира снова были жестоко разоблачены.

Папа Пий был вне себя от негодования, услышав ответ Филиппа. Королевский флот в значительной степени финансировался папскими субсидиями; он предназначался для защиты всего христианского мира. Папа заставил испанских кардиналов напомнить Филиппу: «Если бы он не помог Вашему Величеству с субсидией на галеры, сегодня у вас не было бы весла на море, которое могло бы защитить нас от турок». Король оставался уклончивым и осторожным; дон Гарсия мог помочь острову, пока не подвергал флот опасности.

Продвижению мешали долгие сроки ответа: письмо из Сицилии добиралось до Мадрида и получало ответ в лучшем случае шесть недель. Тем временем вице-король продолжал собирать людей и корабли, оказывая давление на чиновников при дворе Филиппа. К началу августа дон Гарсия был готов отправиться в экспедицию, но у него всё ещё не было разрешения использовать свои корабли, и с каждым днём ситуация становилась всё более опасной.

Несмотря на катастрофу у отрога 15 июля, Мустафа энергично продолжал осаду, словно чувствуя далёкое недовольство султана. Он отказался от любых попыток взять крепость Мальта с моря. Отныне он будет вести изнурительную осаду в стиле Святого Эльма — массированную бомбардировку, беспрестанное рытьё траншей и внезапные атаки, чтобы застать защитников врасплох, — и сосредоточит свои ресурсы на коротких сухопутных фронтах Биргу и Сенглеи одновременно.

Биргу впервые подвергся серьёзному нападению. Этот второй полуостров был городским сердцем острова и главным оплотом рыцарей. Обращенная к суше сторона была защищена мощными укреплениями в виде двух мощных выступающих бастионов Святого Иоанна и Святого Иакова – святых защитников Ордена и Испании. Мыс, лежавший за этим бастионом, представлял собой густонаселённый город, лабиринт узких

Улицы сужались к вершине отдельной крепости Сант-Анджело. Этот небольшой, но крепкий замок, отделённый от материка морским рвом и подъёмным мостом, был спроектирован как запасной пункт на случай последнего рубежа обороны.

К 22 июля Мустафа сосредоточил все свои пушки в батареях на высотах над гаванью. На рассвете того дня шестьдесят четыре орудия в четырнадцати батареях начали обстреливать оборонительные сооружения Биргу и Сенглеи. Они устроили «обстрел настолько непрерывный и необычайный, что он был одновременно ошеломляющим и пугающим». Бальби это казалось концом света. Жителям Сицилии не нужно было напоминать, что война достигла их порога. Они слышали грохот выстрелов в Сиракузах и Катании, в ста двадцати милях к северу. Сила и проницательность этой бомбардировки были необычайными; орудия могли прочесать весь Биргу, разрушая дома, убивая людей внутри, превращая укрепления в руины. Людей сдувало за кажущейся безопасностью двадцатиоднофутового земляного вала. Бомбардировка продолжалась пять дней и ночей без перерыва. Османские инженеры быстро определили самое слабое место в сухопутной обороне Биргу — пост Кастилии, участок стены на восточном конце, спускающийся к морю, который было сложно защитить перекрёстным огнём. Они уделили ему особое внимание, готовясь к крупной атаке.

В жаркие июльские дни на сухопутных укреплениях Биргу и Сенглеа разгорелась ожесточенная борьба между двумя равными по силам противниками.

Мустафа мог опираться на жизненный опыт захвата крепостей, а также на все практические инженерные навыки и человеческие ресурсы османской войны. Ла Валетт, строгий приверженец дисциплины, не дававший пощады, привнес соответствующее понимание обороны против непреодолимых сил. Старик знал, что принимает последний бой — не только за себя, но и за Орден, которому он отдал свою жизнь. Мустафа-паша чувствовал на себе взгляд Сулеймана; черепичные киоски Стамбула казались действительно близкими. Знамя султана развевалось в лагере; личные люди Сулеймана, чауши , отправляли свои доклады султану. Ни один из лидеров не мог позволить себе проиграть; оба были лично готовы рисковать своей жизнью на передовой. Состязание между ними было в равной степени испытанием как моральной силы, так и военного мастерства.

Бомбардировка Биргу (Б); отряд янычар в украшенных перьями нарядах

головные уборы (O); Мустафа (L) и Пияле (N) наблюдают верхом на лошадях

Несмотря на то, что Мустафа мог превратить укрепления в горы обломков, он столкнулся с трудностями, не в последнюю очередь из-за крошечных размеров поля боя. Фронт у Биргу был шириной в тысячу ярдов; у Сенглеи – ещё меньше. Сколько бы тысяч человек у него ни было, лишь малая их часть могла быть развернута одновременно. Небольшое количество защитников, хорошо вооружённых и защищённых импровизированными стенами и валами, не могло сражаться ни на каком особом расстоянии.

Невыгодное положение. Его также беспокоили невнятные донесения шпионов и пленников о скоплении людей и кораблей в тридцати милях отсюда, на Сицилии. К разгару лета в лагере начались болезни. Ни одна армия того времени не заботилась о гигиене и организации своих лагерей так, как османская, но Мальта была неблагоприятной местностью. Армии пришлось разбить лагерь в низинных болотах вокруг доступных источников воды, которые рыцари позаботились загрязнить. В изнуряющую летнюю жару, среди пейзажей, усыпанной непогребенными трупами, солдаты начали заболевать тифом и дизентерией. Время поджимало османских командиров.

Мустафа спешил прорвать оборону со всей скоростью. В первые дни после поражения у отрога были предприняты попытки пересечь ров Сенглеи по мосту из мачт. Защитники предприняли несколько попыток сжечь его.

– племянник великого магистра, отвратительно щеголявший в богатых доспехах, был застрелен в одном неосторожном нападении – но в конечном итоге им сопутствовал успех. Не испугавшись, Мустафа приказал своим шахтёрам прорыть туннель в скале, чтобы заложить взрывные заряды, заглушая шум работы орудийным огнем. Сенглею спасла лишь удача: 28 июля, «по воле Божьей», шахтёры ощупывали землю копьём, чтобы определить, насколько близко они находятся к поверхности, когда люди на стене заметили торчащий из земли наконечник копья. Они вырыли контрмины и ворвались в туннель, бросая зажигательные бомбы и выгоняя шахтёров. Шахта была завалена. Мустафа был явно обескуражен этой неудачей – она потребовала огромных усилий, но битва умов продолжалась.

Когда османы бомбардировали улицы, Ла-Валетт построил вокруг них каменные стены. Когда аркебузиристы начали отстреливать рабочих, ремонтировавших крепостные валы, маршал де Роблес прикрыл своих людей парусами кораблей, заставив стрелков стрелять вслепую. Попытки засыпать рвы были пресечены ночными вылазками для их зачистки. Когда внешние укрепления рухнули под пушечным огнём, защитники ответили строительством ретраншей.

Импровизированные заграждения из земли и камня — чтобы остановить разрушающуюся линию фронта, снося дома на стройматериалы. На заваленной обломками пустоши каждая сторона пыталась удерживать позиции для перекрёстного огня и возводить заграждения для защиты своих солдат. Осадная война требовала огромного количества человеческого труда, но у османов были ресурсы для работы в огромных масштабах: рытьё туннелей, возведение стен, рытьё траншей, перемещение земли и перемещение пушек. Мустафа же пользовался широким арсеналом стратагем: он перемещал свои орудия с места на место,

устраивали внезапные нападения во время еды или глубокой ночью, наносили изнурительные бомбардировки нерегулярно, иногда выбирая точные секторы стены, иногда беспорядочно обстреливая город за ней, чтобы запугать гражданское население, неоднократно пытались отвлечь или подорвать моральный дух призывами к переговорам.

Казалось, этим вариациям не было предела. Когда османы начали скоординированную атаку 2 августа, она сопровождалась интенсивным обстрелом. Пока защитники были вынуждены не высовываться, вражеские войска таинственным образом продвигались вперёд, не сдерживаемые собственным огнём, и начали взбираться на стены. Измученным защитникам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что пушки стреляют холостыми. Они перегруппировались и отбили атаку.

Ла Валетт железным образом контролировал организацию обороны.

Решив не быть застигнутым врасплох, он приказал звонить в утренний колокол Ангелус за два часа до восхода солнца, а не обычно; людей созывали барабанным боем, а вставали по звону колоколов; во всех критических точках поддерживались запасы боеприпасов; специальные зажигательные бомбы...

Мешки, обмазанные смолой и наполненные хлопком и порохом, держались под рукой; мешки с землёй собирались для текущего ремонта, горшки со смолой постоянно кипели. Гроссмейстера видели повсюду в сопровождении двух пажей, несущих его шлем и пику, и шута, в обязанности которого входило сообщать ему о происходящем на разных постах и «стараться забавлять его остротами, хотя поводов для смеха было мало».

Для обеих сторон было критически важно поддерживать боевой дух. Османы вели все свои кампании, используя хорошо продуманную систему поощрений и наказаний.

Военно-морские регистры Мальтийской кампании четко задокументировали храбрость людей и их награды: «Омер проявил выдающуюся службу, захватив ночью одного из неверных в крепости Мдина…

Мехмет бен Мустафа захватил знамя неверных в битве у крепости Святого Эльма и отрубил несколько голов… Пир Мехмет оказал выдающуюся услугу, отрубив множество голов… Было постановлено присудить ему должность». Рыцари вручали награды за акты храбрости более спонтанно. Андреас Муньятонес, возглавивший атаку по туннелю, чтобы отразить атаку шахтеров, был награждён золотой цепью; три аркебузира, отличившиеся во время атаки 2 августа, получили надбавку в десять скуди к жалованью; Ромегас предложил

сотню скуди из своего кармана тому, кто сможет захватить турка живым из окопов.

Захват людей имел решающее значение; сбор разведданных был бесконечной заботой для обеих сторон. 18 июля под пытками пленный турок признался, что в османском лагере теперь царит серьёзная тревога по поводу постепенного наращивания сил на Сицилии. Несколько дней спустя Пийале доставил в Сиракузы лёгкое парусное судно с итальянскими ренегатами, чтобы попытаться подтвердить эту историю. Между двумя османскими командирами вспыхнули разногласия по поводу дальнейших действий. Пийале, отказавшись от ответственности за сухопутную осаду, вывел флот в море, чтобы разведать подходы в поисках признаков собирающейся армады; это вызвало в армии страх, что их бросают. Прошло несколько дней, прежде чем разногласия были улажены. Пийале вернулся к осаде Биргу в атмосфере всё более обостряющегося соперничества; для двух пашей вопрос о том, кто первым прорвёт стены, стал вопросом чести.

За этим скрывался длинный список взаимных претензий по поводу личной чести, тактики и использования флота. Пийале считал себя обделённым вниманием при жизни Тургута и полагал, что генерал отдавал предпочтение своим войскам, а не флоту, когда дело касалось наград. Мелкие разногласия, по словам хрониста Печеви, подрывали боевой дух команды: «Когда адмирал стрелял из пушки, его канонирам говорили: „Не стреляйте сейчас, генерал отдыхает“». Матросы в ответ пожимали плечами. Сколько же заботы и усилий им следовало приложить? Они обвиняли Мустафу в создании этих разногласий.