Следующий день принёс краткий миг радости. Описания произошедшего расходятся. Командование османской армии находилось в окопах у воды, наблюдая за артиллерийской батареей. Скорее всего, пушка стреляла слишком высоко, и Тургут приказал снизить прицел. Поскольку пушка всё ещё была направлена слишком высоко, он приказал скорректировать стрельбу. Третий выстрел произошёл слишком низко. Он не пробил траншею и ударил в стену; осколки камней разлетелись по орудийной платформе. Один попал Тургуту под ухо. Другой попал Соли-аге, главнокомандующему армией, убив его наповал. Тургут, защищённый тюрбаном, упал на землю, тяжело раненный.

Старый корсар лежал там, не в силах говорить, язык его свисал изо рта, кровь хлестала из головы. Мустафа, не обращая внимания на творившееся вокруг опустошение, приказал накрыть Тургута и тайно унести его в…

свою палатку в попытке поддержать боевой дух, но слухи быстро разнеслись.

Вскоре ренегаты добрались до Биргу и сообщили о происшествии. Тургут же оставался без сознания, ни жив, ни мёртв.

Османы наступали. На следующий день обстрел одного из бастионов был настолько интенсивным, что образовалась брешь, позволявшая легко перебраться через стены; ремонт становился практически невозможным.

Мужчины не могли выскочить на берег, чтобы собрать землю, не будучи расстрелянными; они заткнули бреши одеялами и старыми парусами, и присели под бруствером. Ночью мощный взрыв потряс весь портовый бассейн; на Биргу случайно взорвалась пороховая мельница. Турецкие войска кричали от радости. Ла Валетт сделал полдюжины выстрелов из пушек через воду, чтобы подавить их энтузиазм, но новости для защитников были беспрестанно плохими. 20 июня была закончена новая османская орудийная платформа, охранявшая гавань; переправить лодки из Биргу через гавань больше не представлялось возможным даже ночью. Последняя лодка прошла в ночь на 19 июня; ее быстро заметили. Один человек был обезглавлен пушечным ядром по пути; другой был убит огнем аркебузы на обратном пути.

Миранда передала последнее сообщение о том, что отправлять на смерть новых людей – жестокость. Отныне только мальтийские пловцы, бесшумно скользя по ночному морю, могли пересечь океан. Ла Валетт неохотно согласился, что больше ничего нельзя сделать.

21 июня был праздником Тела Христова, знаменательным днем в христианском календаре. «Мы, со своей стороны, не преминули почтить этот великий и благородный день так хорошо и благоговейно, как только могли», — записал Бальби в своем дневнике торжеств в Биргу. Была процессия, в которой участвовал великий магистр, хотя маршрут приходилось тщательно выбирать, чтобы избежать вражеского огня через гавань. Гарнизон Святого Эльма был на последнем издыхании. Теперь дюжина лучших османских снайперов заняла позиции высоко в стороне кавалера, с которых они могли прощупывать сердце форта. Даже плац мог быть поражен. Тем не менее защитники продолжали пытаться поджечь кустарник, заполняющий ров; один человек, итальянец Педро де Форли, спустился со стены на веревке с огнеметом, привязанным к спине, чтобы попытаться уничтожить угрожающий мост. Он потерпел неудачу — мост был слишком хорошо засыпан землей; неизвестно, вернулся ли он живым. И

Обстрел продолжался. Всю ночь османские орудия обстреливали разрушенные стены; регулярные ложные тревоги заставляли измученных солдат щуриться в темноте. Теперь они могли идти только на четвереньках под бруствером; покинуть свои посты было невозможно. Священники подползли к ним с дарами.

На рассвете 22 июня Мустафа решил завершить дело новым генеральным штурмом. Он обеспечил полное окружение Сент-Эльма; Пийале подтянул свои галеры и обстрелял поражённый форт с моря.

Небольшие лодки, битком набитые аркебузирами, охраняли переправу со стороны Биргу.

Янычары снова хлынули через мост; вся окружность форта была перекрыта тысячами людей, поднимавших лестницы к стене.

На брустверах завязался рукопашный бой: мусульмане пытались установить свои знамёна, а христиане бросали камни и горшки с огнём на их незащищённые головы. Защитникам в спину стреляли снайперы, засевшие на кавалере, которые отстреливали рыцарей в их броских доспехах. Монсеррат, комендант форта, был обезглавлен пушечным ядром. По словам Джакомо Бозио, «солнце было словно живой огонь».

Христиане изжаривались в шлемах и латах, но продолжали сражаться час за часом. Рыцари из Биргу в ужасе и смятении наблюдали за происходящим. Они слышали крики, грохот орудий, видели обречённый форт, «охваченный огнём и огнём». И вот, после шести часов сумбурного шума, над водой послышались голоса, кричавшие на итальянском и испанском языках: «Победа! Победа!» Атака захлебнулась; османы отступили.

Каким-то образом святому Эльму удалось выстоять.

Под лучами полуденного солнца выжившие ползли по разрушенному форту.

Многие из командиров уже были мертвы; другие — Эгуэррас, Миранда, Мас

— были слишком ранены, чтобы стоять. Тела валялись на бруствере и лежали мертвыми на плацу, где они упали. Уже невозможно было ни хоронить, ни даже перемещать тела. Стены были проломлены во многих местах; не было материалов для ремонта. В изнуряющей летней жаре, в запахе каменной пыли и пороха, жужжании мух, в зловонии мертвецов.

Это был двадцать шестой день осады.

Те, кто ещё мог стоять, собрались в небольшой церкви. Здесь, по словам летописцев, «все единодушно решили покончить с жизнью и человеческим странствием». Они решили обратиться с последней просьбой о помощи. Один пловец соскользнул в море, и последняя лодка тоже вышла в море. На неё напали двенадцать турецких барж, но она каким-то образом переправилась. И лодка, и пловец

До них дошло одно и то же сообщение: они были на последнем издыхании. В живых осталось совсем мало людей, большинство из них были ранены; у них не осталось зажигательных боеприпасов и почти не осталось пороха. У них не было надежды на спасение.

Ла Валетт выслушал эти слова с каменным лицом. Он уговаривал этих людей сопротивляться до последнего, и этот момент настал. «Бог знает, что чувствовал великий магистр», — записал Бальби в дневнике. Он отклонил все просьбы о присылке новых добровольцев; это было бы пустой тратой драгоценных ресурсов, но смягчился настолько, что позволил небольшой флотилии лодок попытаться прорвать блокаду с припасами. Пять капитанов, включая Ромегаса, вышли в море в темноте. Попытка оказалась тщетной: они попали под шквальный огонь с берега, а затем наткнулись на восемьдесят галер Пийале, затаившихся у мыса.

Когда защитники увидели, что эта попытка провалилась, они «приготовились умереть, служа Иисусу Христу». Они не могли покинуть свои посты, поэтому, «подобно людям, для которых следующий день должен был стать последним на земле, исповедовались друг другу и молили Господа о помиловании их душ». Предвидя акты осквернения, священники закопали христианскую утварь под полом часовни; гобелены, картины и деревянную мебель они вынесли и сожгли. Османские орудия продолжали обстреливать форт. Всю ночь Ла Валетт наблюдал из своего окна; он видел форт, ярко освещённый вспышками выстрелов.

В субботу, 23 июня, Бальби записал в своем дневнике: «На восходе солнца… будучи кануном праздника Святого Иоанна Крестителя, имени святого и покровителя этого Ордена, турки начали свой последний штурм». Корабли Пийале приблизились к пораженной крепости, выставив вперед свои носовые орудия, и начали бомбардировку. Армия сосредоточилась у стен. Внутри в живых осталось всего семьдесят или сто человек. Все были измотаны; многие были ранены. Они искали среди трупов своих павших товарищей последние крупицы пороха, чтобы зарядить аркебузы. Миранда и Эгуэррас, не в силах стоять, были усажены на стулья с мечами в руках. Четыре часа мужчины держали строй. За два часа до полудня в штурме наступила видимая пауза. Когда янычары и сипахи построились для новой атаки, ответного огня не последовало.

Порох кончился. Шестьсот человек лежали мёртвыми на площади и у стен. Уцелевшие защитники схватились за мечи и пики и стояли на месте, но аркебузиристы больше не прятались. Почувствовав, что сопротивление сломлено, сотни воинов хлынули через мост и беспрепятственно взобрались на парапеты, убивая всех на своём пути. Остальные высадились с лодок.

Миранда и Эгуэррас были застрелены в своих креслах. Те, кто ещё мог…

Беглецы отступили на площадь, чтобы занять последнее место. Кто-то попытался созвать переговоры барабанным боем, но было слишком поздно. После унижений предыдущих недель Мустафа приказал никого не оставлять в живых; он выкупит у своих людей голову каждого защитника.

Янычары собрались на площади с криками: «Убивайте! Убивайте!» Окруженные стеной, некоторые из защитников ринулись к церкви, надеясь, что те сдадутся, «но как только они увидели, что турки безжалостно убивают сдавшихся, они выскочили в центр и дорого продали свои жизни».

Находившиеся на Биргу в последний раз увидели форт, находившийся в агонии: на вершине разрушенного кавалера виднелась одинокая фигура, размахивающая двуручным мечом; итальянский рыцарь Франческо Ланфредуччи зажег дым от сигнального костра — условленный сигнал о неминуемой потере форта; затем флаг на кавалере был сорван, а вместо него поднят османский флаг, «отчего у нас, в Биргу, волосы встали дыбом».

На парадной площади форт переживал свои последние, ужасные мгновения. Под бдительным оком Мустафы воинов выстраивали вдоль стены для стрельбы по мишеням и расстреливали стрелами; раненых, добравшихся до церкви, убивали внутри; рыцари были объектом особой ненависти.

Их подвесили вниз головой к железным кольцам в арочных колоннадах, размозжили головы, вспороли грудь и вырвали сердца. Безумие и кровопролитие охватили янычар, чья гордость была так сильно уязвлена. Несколько выживших профессиональных испанских и итальянских солдат упали на колени и кричали, что они не рыцари, и молили «вашего бога» о спасении. Это не помогло. Один несчастный, увидев резню, побежал прятаться в сундуке. Двое ренегатов нашли увесистый предмет и уносили его в надежде на богатую добычу, когда их остановил Мустафа, потребовавший, чтобы сундук открыли перед ним. Ошеломленного человека внутри утащили и убили. Никто не должен был выжить.

Теперь, когда последнее препятствие было устранено, весь флот Пийале с развевающимися знаменами и грохотом пушек вошел в гавань Марсамшета. Стоя на якоре, они могли любоваться османскими знаменами, развевающимися на стенах замка.

Мустафа намеревался уничтожить всё живое в Сент-Эльмо, но потерпел неудачу. Некоторые люди, бежавшие из форта к морю, не были схвачены мстительной османской армией, а сдались корсарам Тургута.

и были похищены как добыча, требующая выкупа. Некоторые из них, включая Франческо Ланфредуччи, спустя годы восстали из мёртвых.

И четверо или пятеро мальтийцев, не обременённых доспехами, выскользнули из ворот к воде напротив Биргу и спрятались в пещерах на берегу. С наступлением темноты эти люди скользнули в ночное море и бесшумно переплыли Биргу, чтобы лично рассказать обо всём, что они видели.

Если жители Биргу были потрясены услышанным, то на следующий день им пришлось столкнуться с новой демонстрацией. Головы главных командиров были насажены на копья на виду у всей гавани. Затем Мустафа приказал вынести тела рыцарей и мальтийского священника – «некоторые изуродованы, некоторые без голов, некоторые со вспоротыми животами».

Одетые в характерные красно-белые сюрко, они были прибиты к деревянным крестам, пародируя распятие. Тела сбросили в воду у мыса Святого Эльма, где течением их отнесло в Биргу. Этот ужасный мусор должен был запугать жителей и спровоцировать дальнейшее сопротивление, но эффект оказался прямо противоположным. Ла Валетт решил не отступать: он не собирался давать врагу никакого утешения.

Он произнёс проникновенную речь перед народом и запретил любые публичные проявления скорби. Он приказал с почестями похоронить тела. Праздник святого покровителя, святого Иоанна, был отпразднован по обычаю, и тогда великий магистр задумал немедленный акт возмездия. Всех турецких пленных вывели из темниц и перебили на крепостных валах. Он отправил гонца к командиру гарнизона Мдины с приказом убить всех пленных, но постепенно, по одному в день. Позже в тот же день открыли огонь пушки Святого Ангела. Залп человеческих голов обрушился на османский лагерь через пролив. Рыцарскому перемирию на Родосе не суждено было повториться.

ГОВОРЯТ, что, когда Пийале вошёл в форт и увидел ужасающую сцену, его охватило отвращение. Он спросил Мустафу, почему была необходима такая жестокость. Этот вопрос, высказанный или нет, постоянно витал в средиземноморском воздухе на протяжении всех десятилетий этой войны. Мустафа ответил, что таков приказ султана: ни один взрослый мужчина не должен быть взят живым.

Он немедленно отправил корабли в Стамбул с вестью о победе и захваченными военными трофеями. Узнав о взятии Святого Эльма, венецианцы с жалким цинизмом ликовали на улицах – или, возможно, власти организовали это стихийное выражение радости, чтобы убедить османских шпионов в том, что республика по-прежнему верна султану.

Через два часа после падения Святого Эльма Тургут «выпил шербет мученичества и забыл этот суетный мир».

ГЛАВА 12

Окупаемость

24 июня – 15 июля 1565 года

в день Святого Иоанна — со своих укреплённых позиций на Биргу и Сенглее защитники мрачно смотрели через пролив на османские флаги, развевающиеся на разрушенных стенах Святого Эльма. С наступлением темноты турецкий лагерь блистал огнями и празднествами. «Это огорчило всех нас», — вздыхал Франсиско Бальби в своём дневнике.

«потому что это празднование не было похоже на то, которое рыцари обычно устраивали в этот день в честь своего святого покровителя».

Но Ла Валетт был не единственным командиром, которого беспокоили эти опасения. Мустафа потерял драгоценное время – неизменную точку отсчёта во всём плане – и по меньшей мере четыре тысячи человек, по самым скромным подсчётам, шестую часть всех своих сил, включая значительную часть отборных янычар. Он сделал восемнадцать тысяч выстрелов из пушек, и, несмотря на всю тщательность военного планирования в Стамбуле, пороховые запасы были не бездонными. Смерть Тургута стала ещё одним ударом.