В 1550-х годах стало ясно, что Карл проигрывает с каждым дюймом. Измученный проблемами с протестантами в Германии и Нидерландах, бесконечной войной с Францией, растущими долгами, которые теперь не могли контролировать даже американские флоты, перевозившие золотые слитки, император был слишком занят поддержанием бремени своей империи, чтобы постоянно следить за морем. Кратковременное перемирие с Сулейманом мало что меняло; когда флот Османской империи не выходил в море, корсары Магриба продолжали это делать. Разграбление побережий Италии, Сицилии, Балеарских островов и Испании продолжалось практически беспрепятственно. Разрушительные экономические и демографические…

Упадок особенно затронул Южную Италию. Иногда местный губернатор приказывал полностью эвакуировать целые участки побережья, чтобы спасти население от османского набега, как, например, на Адриатическом побережье в 1566 году. Пятьсот квадратных миль сельской местности и так были опустошены. Морская торговля между Испанией и Италией периодически находилась на грани паралича; казалось, что вся структура испанской средиземноморской империи находилась под угрозой этих беспощадных набегов. «Тургут, — писал французский епископ в 1561 году, — держал Неаполитанское королевство в таком тисках… [что галеры] Мальты, Сицилии и других соседних портов настолько измотаны и ограничены Тургутом, что ни одна из них не может перебраться из одного места в другое». По западному морю снова распространились слухи, что эти нападения были прелюдией к полномасштабному вторжению в Италию. В Риме сменявшие друг друга папы трепетали и призывали к совместным действиям. В Магрибе испанские форты продолжали падать один за другим. Триполи, удерживаемый рыцарями-иоаннитами по приказу Карла, отошёл в 1551 году; с тех пор он, подобно Алжиру, стал городом золотой лихорадки для исламских корсаров. Буджиа отошла в 1555 году. Андреа Дориа, которому было уже за восемьдесят, наносил контрудары с разной эффективностью; он запер Тургута в лагуне Джербы, но корсар без труда ускользнул от него, протащив свои корабли по суше. В следующем году Тургут вновь появился с императорским флотом Сулеймана и атаковал Мальту. Последующие испанские экспедиции к африканскому побережью обернулись катастрофой и гибелью.

К началу 1550-х годов сам Карл был сломлен, погряз под тяжестью империи. Его усердные попытки лично управлять христианским миром привели к нервному срыву. Измученный подагрой, с финансами, заложенными немецкими банкирами, он одержимо стремился к порядку в своем маленьком, замкнутом мире. «Его видели по несколько дней подряд в мрачном настроении, — сообщал один очевидец, — с парализованной рукой, поджав под себя ногу, он отказывался давать аудиенции и проводил время, разбирая и собирая часы». В 1556 году Карл передал испанскую корону своему сыну Филиппу и удалился в монастырь, чтобы посвятить свою душу Богу.

Помимо религиозных книг и личных дневников, он взял с собой карты мира и труды Юлия Цезаря. Последняя морская катастрофа его правления произошла летом 1558 года: испанская экспедиция была уничтожена в Магрибе. Когда новость дошла до Испании, Карл был на смертном одре. Никто не осмелился сообщить ему об этом.

К этому времени Сулейман уже с удовлетворением заявил о победе над своим великим соперником. В 1547 году он заключил перемирие с

Карл и его брат Фердинанд. Фердинанд согласился выплачивать ежегодную сумму за свои венгерские владения, что в глазах Сулеймана низводило его до статуса вассала, в то время как в документе Карл упоминался только как «король Испании». Фердинанд и Карл подписали документ лично. Сулейман, слишком высокопоставленный, чтобы самому вести переговоры с неверными, по обыкновению, поручил своему императорскому вензелю прикрепить его к соглашению через чиновника. Для султана титул, условия и форма соглашения приобрели огромное символическое значение. Отныне он считал себя «императором римлян» – цезарем.

Решающий момент триумфа в Белом море наступил сразу после смерти Карла. Когда Филипп II унаследовал испанскую корону, ухудшение ситуации на берегах его владений сделало серьёзное внимание к средиземноморской проблеме насущной: североафриканские корсары теперь выходили в Атлантику и нарушали движение галеонов в Индию. Очередной перерыв в бесконечной борьбе с Францией произошёл в 1559 году.

Казалось, настал решающий момент для того, чтобы снова взяться за Магриб.

Был разработан план по возвращению стратегического порта Триполи и восстановлению контроля над морской осью. Подготовка, как и все испанские военно-морские предприятия, была трудоемкой и в какой-то степени сдерживалась Филиппом. Новый король не был похож на своего отца: там, где Карл был склонен к риску, Филипп был осторожен — ему было суждено войти в историю как Благоразумный король; там, где Карл возглавлял свои собственные армии, Филипп сражался чужими руками, пытаясь контролировать своих командиров с помощью ряда приказов, отдаваемых удаленно из королевского дворца в Мадриде. Выбор командующего был спорным. Даже, казалось бы, несокрушимый Андреа Дориа в свои девяносто три года в конце концов оказался слишком стар, чтобы принимать участие; эстафета перешла к его внучатому племяннику Джан'Андреа, неопытному двадцатиоднолетнему юноше. Результаты оказались катастрофическими.

Флотилия вышла в море только в декабре 1559 года, имея в своем составе пятьдесят галер и шесть тысяч солдат. Она колебалась относительно своей цели и в конце концов остановилась на пиратском логове Тургута на Джербе. Весной 1560 года остров был легко захвачен, и там был построен форт с гарнизоном. Но корсары поспешили сообщить об этом в Стамбул, и османский флот из восьмидесяти шести галер под командованием Пийале-паши поспешил отплыть. Они преодолели путь до Джербы за рекордные двадцать дней. Флот Джан'Андреа был застигнут врасплох, когда на горизонте показались османские паруса. Была неприличная спешка с посадкой, но никаких попыток построить боевую линию не было. Пийале просто уничтожал корабли один за другим. Джан'Андреа скрылся с места происшествия со своими личными галерами и туманными обещаниями помощи пострадавшему форту.

Никто не прибыл; Филипп действовал с двойственностью, которая вскоре стала привычной: он ускорил подготовку флота для оказания помощи, а затем запретил ему отплывать, опасаясь в последнюю минуту рисковать новыми кораблями. Он бросил людей на произвол судьбы. Осаждённый, а затем отрезанный от источника воды, обречённый форт пал. Все пять тысяч человек внутри были либо убиты в бою, либо казнены; пощадили только командующих-аристократов. Их отправили в качестве трофеев вместе с захваченными галерами к Сулейману. На Джербе мусульмане построили пирамиду из костей погибших; «крепость черепов» всё ещё существовала в девятнадцатом веке.

Катастрофа для Испании была гораздо серьёзнее, чем простое подсчёт потерянных кораблей и людей; её значение имели не тридцать галер, пять тысяч солдат и шесть тысяч четыреста гребцов, хотя их было бы трудно заменить. Шестьсот опытных моряков, две тысячи морских аркебузиров, опытные командиры…

Целое поколение мужчин, искусных в военном деле на галерах, чьи навыки, приобретённые за годы практического опыта, не могли быть заменены никаким золотом инков. Фиаско при Джербе сделало Испанию и Италию более уязвимыми, чем когда-либо.

1 октября 1560 года победоносный флот Пийале-паши обогнул мыс Сераль, расположенный ниже дворца султана, и вошел в Золотой Рог, где его встретили бурно. Фламандский дипломат Бусбек присутствовал на этом зрелище, «столь же приятном для турецких глаз, сколь печальным и прискорбным для христиан». Сулейман направился к выложенному плиткой павильону в конце дворцовых садов, «чтобы вблизи увидеть вошедшую армаду и христианских командиров, выставленных напоказ». Процессия кораблей была организована для демонстрации превосходства османской морской мощи. Османские галеры были ярко раскрашены в красный и зеленый цвета; с захваченных христианских галер сняли мачты, такелаж и весла, «чтобы они казались маленькими, бесформенными и презренными по сравнению с турецкими галерами». На корме флагманского корабля Пийале, сверкающего знаменами и сопровождаемого шумом, христианские командиры были выставлены напоказ как наглядный урок унижения.

Османское военно-морское могущество достигло своего апогея. Если когда-либо и существовал момент, когда одна из сторон могла контролировать неуправляемое море, то это был именно сейчас.

Однако те, кто внимательно наблюдал за султаном в тот осенний день, не видели на его лице ни тени радости или торжества. Его манеры были серьёзны, суровы и неумолимы.

В Генуе Андреа Дориа, не дожив четырех дней до своего девяносто четвертого дня рождения, повернулся лицом к стене и умер.

ГЛАВА 7

Гнездо гадюк

1560–1565

ВЕСТЬ О ПОРАЖЕНИИ ПРИ ДЖЕРБЕ содрогнулась, пронесясь по христианскому побережью. Было ясно, что ситуация в Центральном Средиземноморье стала критической. 9 июля 1560 года вице-король Сицилии, спланировавший — и переживший — злополучную авантюру, резко написал Филиппу:

«Мы должны черпать силу из наших слабостей; пусть Ваше Величество продаст нас всех, и меня в первую очередь, если только он сможет стать владыкой морей. Только так он обретёт мир и спокойствие, и его подданные будут защищены, но если он этого не сделает, то нам всем придётся плохо».

Страх вторжения преследовал Испанию и Италию; люди готовились к новому сезону навигации. Казалось, теперь не было силы, способной противостоять османской морской агрессии: это был лишь вопрос времени, когда Сулейман нанесет новый, более сильный удар. Средиземноморье превратилось в море слухов: каждую весну конфиденциальные донесения из Стамбула предполагали скорое отплытие значительного флота, но ничего не происходило. Даже для тех, кто внимательно следил за турецкой жизнью, объяснение было неясным. У Сулеймана были другие приоритеты и проблемы. Грохочут гражданская война между его сыновьями, проблемы с Персией, борьба за власть среди визирей, чума и нехватка продовольствия. Атмосфера странной войны висела над морем. Каждый год прибрежная оборона владений Филиппа готовилась, а затем отступала; а тем временем Филипп, остро осознавая уязвимость Испании на море, приступил к строительству галер. Французы внимательно за ним наблюдали: «вот уже два месяца, — гласил доклад французскому королю в 1561 году, — поименованный король Испании поручил барселонским верфям усердно работать над завершением строительства нескольких галер и других морских судов». Филипп пытался догнать неизбежное время.

Буря наконец разразилась над центральным Средиземноморьем в 1564 году. Тем летом рыцари Святого Иоанна стали инициаторами серии событий,

Отголоски этого землетрясения ощущались в облицованных плиткой павильонах дворца Сулеймана и невольно стали причиной решающей битвы за сердце моря.

ПОСЛЕ ПРИБЫТИЯ НА МАЛЬТУ в 1530 году галеры Ордена почти ежегодно отправлялись в плавание, совершая личный морской крестовый поход, бороздя моря в поисках исламской добычи и рабов во имя религии. С избранием Жана Паризо де Ла Валетта великим магистром Ордена в 1557 году эта деятельность активизировалась. Ла Валетт, будучи молодым рыцарем, стал свидетелем осады Родоса и с рвением занялся морскими сражениями. Грань между крестовым походом и прибыльным пиратством была очень тонкой; для венецианцев рыцари были всего лишь «корсарами, щеголяющими крестами», ничем не отличавшимися от своих мусульманских коллег, и их деятельность вызывала бесконечные неприятности.

Самым выдающимся из этих корсаров был Ромегас, переживший торнадо 1555 года. Его нервная система была необратимо повреждена долгими часами, проведенными в воде под корпусом судна – говорили, что с тех пор его руки так тряслись, что он не мог пить из стакана, не проливая содержимое, – но Ромегас сохранил грозную репутацию благодаря своему мастерству мореплавания, отваге и жестокости. Матери-мусульманки называли его пугалом, чтобы напугать своих детей и уложить их спать; для павших духом христиан он был источником надежды. Слухи о его внезапных появлениях у берегов Греции привлекали местное население, толпами стекающееся на берег с дарами – фруктами и птицей.

Его набеги были сравнительно небольшими. Рыцари могли вывести в море лишь небольшой флот из пяти тяжеловооружённых галер, но их влияние простиралось до берегов Палестины, а последствия могли быть впечатляющими. Летом 1564 года деятельность Ромегаса внезапно стала поистине драматичной.

4 июня, крейсируя у западного побережья Греции с эскадрой Ордена, Ромегас наткнулся на огромный галеон в сопровождении отряда османских галер. Предчувствуя богатую добычу, рыцари вступили в бой и после ожесточенного боя захватили корабль. Он оказался ценным трофеем: судно было торговым предприятием главного евнуха, важной персоны при дворе султана, и везло восточные товары на восемьдесят тысяч дукатов, предназначенные для Венеции. Галеон был отправлен обратно на Мальту, где вскоре стал ярким символом уязвленной гордости Османской империи.

Тем временем Ромегас снова отправился в путь, получив приказ от Ла Валетта, чтобы нанести ущерб султанскому флоту. Он безошибочно выбрал цели. У берегов Анатолии он из своей пушки пробил пробоину в большом вооружённом торговом судне и захватил высокопоставленных пассажиров, покидавших судно. Он захватил с собой губернатора Каира и 107-летнюю бывшую кормилицу дочери Сулеймана Михримах, возвращавшуюся из паломничества в Мекку.

Три дня спустя он захватил наместника Александрии, направлявшегося в Стамбул по приказу султана. Эти знатные особы стоили значительного выкупа. Когда Ромегас возвращался на Мальту со своей галерой, нагруженной тремястами пленниками, слухи о каждом новом покушении доходили до Стамбула.

Вопли негодования и ярости Михримах и придворных эхом отдавались в ушах Сулеймана. Особенно оплакивалось похищение старушки, горячо любимой его дочерью и обречённой на смерть на Мальте. Раздавались громкие требования; оскорбления в адрес Владыки Двух Морей и Защитника Правоверных не могли остаться безнаказанными.