Итог оказался катастрофическим. Его внушительный флот отплыл из Генуи в конце сентября. Среди джентльменов-авантюристов, сопровождавших экспедицию, был Эрнандо Кортес, завоеватель Мексики, пытающий счастья в Старом Свете. Только 20 октября все отряды собрались в Алжире, но погода была хорошая. Удача отвернулась от Карла лишь после того, как армия высадилась на берег и стала ожидать припасов.

Ночью 23 октября начался проливной дождь; солдаты не могли сохранить порох сухим и внезапно оказались в невыгодном положении.

На время своего отсутствия Барбаросса назначил итальянского ренегата Хасана губернатором Алжира. Хасан действовал мужественно и решительно.

Выйдя из города, он обратил армию Карла в бегство. Лишь небольшой отряд рыцарей-иоаннитов предотвратил полное разгром. Ночью ветер усилился; один за другим парусные суда, шедшие вдоль берега, снимали скрипящие якоря и выбрасывались на берег. Пока выжившие в темноте пробирались сквозь бушующий прибой, их убивало местное население. Карл был вынужден беспорядочно отступать на двадцать миль вдоль побережья, к месту, где галеры Дориа могли его высадить. Кораблей было слишком мало, чтобы перегрузить большую часть армии.

Когда его галера опасно взбрыкивала и качалась вдали от берега, Карл бросил лошадей за борт и отплыл от берберийского побережья, а порывистый ветер донес до него богохульные крики покинутой им армии. Он потерял сто сорок парусных кораблей, пятнадцать галер, восемь тысяч человек и триста испанских аристократов. Море стало для него настоящим унижением. В Алжире царил такой переизбыток рабов, что 1541 год, как говорили, стал годом, когда христиане продавали по одной луковице за голову.

Чарльз отнесся к этой катастрофе с поразительным спокойствием духа.

«Мы должны благодарить Бога за всё, — писал он своему брату Фердинанду, — и надеяться, что после этой катастрофы Он ниспошлёт нам по Своей великой благости великую удачу», — и отказывался принять неизбежное заключение, что отплыл слишком поздно. Что касается внезапного шторма, он писал: «Никто не мог предвидеть этого заранее. Важно было не столько встать рано, сколько встать в нужное время, и только Бог мог судить, когда это должно быть». Любой проницательный наблюдатель за побережьем Магриба не согласился бы с этим. Карл больше никогда не отправлялся в крестовый поход. В следующем году он отправился в Нидерланды, чтобы разобраться с неразрешимыми проблемами протестантского восстания и новой французской войны.

ГЛАВА 6

Турецкое море

1543–1560

ГОДАМ СТАЛОСЬ ЯСНО, что Карл проигрывает битву за море.

Фиаско в Превезе перечеркнуло возможность эффективного христианского сотрудничества; катастрофа в Алжире утвердила город в качестве столицы исламского корсарства, куда теперь стекались авантюристы и обращенные в христианство ренегаты со всего Средиземноморья, чтобы грабить христианские побережья и судоходные пути.

В этой атмосфере ничто не потрясало и не ужасало христианскую Европу так, как необычайные сцены, происходившие на французском побережье в 1543–1544 годах.

Франция и Карл снова воевали, и Франциск предпринял шаги по дальнейшему укреплению союза с Сулейманом. Барбароссе было предложено объединить силы с французами. Вместе они разграбили Ниццу, вассальный город Карла; зимой 1543 года, к возмущению всего христианского мира, тощие, хищные галеры Барбароссы спокойно стояли на якоре во французском порту Тулон. В городе находилось тридцать тысяч османских солдат; собор был превращён в мечеть, а гробницы осквернены.

Была введена османская чеканка монет, и призыв к молитве разносился по городу пять раз в день. «Глядя на Тулон, можно было представить себя в Константинополе», – заявил один французский очевидец. Создавалось впечатление, будто Восток вторгся на христианские берега. Франциск, провозгласивший себя Христианнейшим Королем, согласился снабжать флот Барбароссы продовольствием на зиму и пополнить его силы – в обмен на разграбление османским флотом владений Карла. Фактически именно жителям Тулона пришлось оплачивать расходы за своих незваных гостей.

Это странное сосуществование вскоре было омрачено недобросовестностью с обеих сторон.

Франциск колебался и уклонялся от своей искренней приверженности союзу, потрясшему Европу. Барбаросса презирал малодушие своего союзника, похитил весь французский флот и потребовал за него выкуп.

Французы начали чувствовать, что заключили сделку с дьяволом; в конце концов Франциску пришлось заплатить Барбароссе восемьсот тысяч золотых экю, чтобы тот ушел, оставив жителей Тулона нищими, но испытывающими облегчение.

Когда в мае 1544 года османский флот отплыл в Стамбул, его сопровождали пять французских галер с дипломатической миссией к Сулейману.

Среди тех, кто отправился в путешествие, был французский священник Жером Моран. Этот клирик, увлечённый классическими традициями, вызвался взять на себя обязанности капеллана; он был в восторге от возможности увидеть Константинополь и великие памятники античного мира по пути.

В своём дневнике Моран записывал с палубы галеры природные и рукотворные чудеса Средиземноморья. Он наблюдал ужасающее зрелище молний на море и зловещее сияние огней Святого Эльма, мерцающих на мачте; он видел руины римских вилл, всё ещё сияющие синими и золотыми красками, и проплывал в темноте мимо вулкана Стромболи, «непрестанно извергающего огонь и огромное пламя». Он восхищался песком острова Вулканелло, «чёрным, как чернила», и заглядывал за край его пузырящегося серного кратера, вызывающего в памяти образ адской пучины. В османском порту Модон на юге Греции он осмотрел обелиск, полностью построенный из христианских костей и высаженный на берегу древней Трои, прежде чем наконец достичь «знаменитого, императорского и великого города Константинополя», где галеры салютовали орудийным залпом, когда проходили мимо дворца султана. По пути он также стал невольным свидетелем мощи османской морской державы.

Имперский флот, предоставленный Сулейманом Барбароссе – сто двадцать галер и вспомогательные парусные суда – с неудержимой силой пронесся вдоль западного побережья Италии. Береговая оборона Карла была бессильна против такого тяжеловооруженного и мобильного врага. При приближении Барбароссы люди просто бежали. Опустевшие деревни сжигались дотла; иногда захватчики преследовали бегущее население на несколько миль вглубь острова. Если люди отступали в укрепленные прибрежные крепости, капитаны галер поворачивали носы к берегу и сносили стены или вытаскивали пушки на берег и начинали масштабную осаду, которая длилась столько, сколько потребуется. Солдаты Барбароссы не боялись контратаки. Лишь несколько небольших отрядов испанских солдат охраняли отдельные башни. В море племянник Дориа, Джаннетто, преследовал флот со своими двадцатью пятью галерами, но был вынужден вернуться в Неаполь при малейшем признаке боя.

День за днём Моранд наблюдал за работой флота. Их буйство питала взрывоопасная смесь джихада, имперской войны, личного грабежа и злобной мести. Священник стал свидетелем масштабного рабовладения.

После каждого нападения длинные вереницы мужчин, женщин и детей в цепях вели к берегу, где они подвергались тем же опасностям моря.

Иногда прибрежная деревня пыталась выторговать часть своего населения в жестокой лотерее. Порт-Эрколе предложил восемьдесят человек, которых должен был выбрать Барбаросса, в обмен на свободу тридцати. Он принял сделку, но всё равно сжёг деревню. От неё остался лишь один дом. Укрепления, естественно, были разрушены. Обнаружив, что Джильо заброшен, моряки сровняли его с землёй, но замок сопротивлялся, и его пришлось взорвать, чтобы заставить покориться, и разрушить.

632 сдавшихся христианина были обращены в рабство, а их вожди и священник были обезглавлены на глазах у Барбароссы, чтобы подавить сопротивление. Это был продуманный и эффективный способ сломить боевой дух. «Удивительно, — свидетельствовал Моран, — как одно упоминание о турках настолько ужасает и тревожит христиан, что они теряют не только силы, но и разум». Барбаросса проявил образцовую жестокость Чингисхана.

Некоторые из его репрессий были актами личной мести, вершившейся даже за гробом. Выбрав прибрежный город Теламона, он приказал вырвать из гробницы тело недавно умершего Бартоломе Перетти, ритуально выпотрошить его, разрубить на куски и сжечь на площади вместе с трупами офицеров и слуг Перетти. Когда Барбаросса уходил, в воздухе висел запах горелой плоти. Испуганное население высыпало из своих укрытий, потрясённое и охваченное ужасом. Это было возмездием за нападение Перетти на родной остров Барбароссы, Лесбос, годом ранее, когда был разрушен дом его отца.

Османы двинулись дальше. Флот сжёг несколько деревень на острове Искья и захватил две тысячи рабов. Неаполь притаился за береговыми орудиями, когда флот пронесся мимо, словно чёрное крыло, затмевающее солнце. Салерно, расположенный южнее, спасся лишь чудом. Галеры приближались после наступления темноты, так близко, что Моран видел огни в окнах, когда вмешался «Бог в своей милости». Внезапно поднялся шторм, и «с юго-запада надвигалось жестокое море, и тьма была настолько густой, что галеры не могли видеть друг друга, вместе с непрекращающимся дождём, падавшим с неба, который был совершенно невыносимым». Рабы-христиане, сгрудившиеся на открытой палубе, словно

«Утонувшие утки» были жестоко избиты. Один галиот, перегруженный

пленных, потопленных во время шторма: «Все они утонули, за исключением нескольких турок, которым удалось спастись вплавь».

Разгрузка рабов в Алжире

Последней каплей для всё более удручённого французского контингента стала битва у Липари, крупнейшего из вулканических островов у побережья Сицилии. Липариоты были предупреждены о приближающемся флоте. Они укрепили оборону, но отказались эвакуировать женщин и детей и отступили в свою хорошо подготовленную крепость. Хайреттин высадил пять тысяч человек и шестнадцать пушек и приготовился к длительной осаде. Пока он обстреливал, защитники пытались договориться; когда они предложили пятнадцать тысяч дукатов, Барбаросса потребовал тридцать тысяч и четыреста детей.

В конце концов, они решили, что заключили сделку, где за каждого человека нужно платить. Они отдали ключи от замка, но он поработил их.

Во всяком случае, все они, за исключением самых богатых семей, заплативших за своё освобождение солидный выкуп. Простым людям приказали пройти мимо неумолимого паши по одному. Старых и бесполезных избили палками и отпустили.

Остальных заковали в цепи и отвели в их гавань. Нескольких самых старых нашли укрывшимися в соборе. Корсары схватили их, сорвали с них одежду и вспороли им животы, пока они были ещё живы.

«назло». Моран был совершенно не в состоянии понять эти действия.

«Когда мы спросили этих турок, почему они так жестоко обращаются с бедными христианами, они ответили, что такое поведение имеет очень большую добродетель; это был единственный ответ, который мы когда-либо получали». Священник также не мог понять, почему Бог допускает такие страдания; он мог заключить только, что это было из-за христианского греха, в случае с липаритами, потому что они, как говорили, были

«слишком склонен к содомии».

Глубоко потрясенные, французы выкупили нескольких пленников-липариотов за свой счёт и наблюдали, как уводят остальных, видя «слёзы, стоны и рыдания жалких липариотов, покидающих свой родной город, чтобы быть уведенными в рабство; отцы, глядя на своих сыновей, матери на своих дочерей, не могли сдержать слёз в своих печальных глазах». Карл в Тунисе, Хайреттин на Липари: битва за Средиземное море превратилась в войну против мирного населения. Замок, собор, гробницы и дома были разграблены и сожжены. Липари превратился в дымящиеся руины. Пока Барбаросса заключал перемирие и предлагал продать своих новых пленников обратно в соседнюю Сицилию, французские галеры извинились и отплыли одни.

Летом 1544 года Барбаросса захватил около шести тысяч пленников с берегов Италии и прилегающих морей. На обратном пути корабли были настолько перегружены человеческим грузом, что команды выбросили за борт сотни наиболее слабых пленников. Он торжественно вошел в гавань под выстрелы пушек и ночные огни, освещавшие мыс Горн.

Тысячи людей собрались на берегу, чтобы стать свидетелями триумфального возвращения «морского царя». Это была его последняя великая экспедиция. Летом 1546 года, в возрасте восьмидесяти лет, он был унесен лихорадкой в собственном дворце в Стамбуле, к всеобщему трауру народа. Его похоронили в мавзолее на берегу Босфора, который стал обязательным местом паломничества для всех отправляющихся морских экспедиций. Его приветствовали «многочисленными залпами из пушек и мушкетов, воздавая ему честь, подобающую великому святому». После стольких десятилетий террора христиане едва могли поверить в исчезновение «царя зла»; настолько велик был суеверный страх.

С его именем связана легенда о том, что он мог покидать свою гробницу и ходить по земле вместе с нежитью. По-видимому, для решения этой проблемы понадобился греческий маг: захоронение в гробнице чёрной собаки умиротворяло неупокоенного духа и возвращало его в Аид.

И в самом деле, Барбаросса вернулся, не переставая терроризировать христианские берега. Следуя за ним, появилось новое поколение капитанов-корсаров; величайший из них – Тургут, или Драгут для христиан, родившийся на анатолийском побережье, – повторил карьеру своего наставника, пройдя путь от предприимчивого флибустьера на берегах Магриба и боевого опыта при Превезе до императорской службы при Сулеймане в течение двадцати лет после 1546 года. Царь зла посеял зубы дракона в море.

Последний великий рейд Барбароссы в 1544 году показал, что мусульманские флоты могут свободно перемещаться. Эти масштабные набеги были частью полномасштабной войны на Средиземном море, которую османы выигрывали. Захват рабов был инструментом имперской политики, и ущерб был огромен. За четыре десятилетия, прошедшие после выхода в море первого имперского флота Барбароссы в 1534 году, тысячи людей были похищены с берегов Италии и Испании: тысяча восемьсот с Менорки в 1535 году, семь тысяч из Неаполитанского залива в 1544 году, пять тысяч с острова Гоцо у Мальты в 1551 году, шесть тысяч из Калабрии в 1554 году и четыре тысячи из Гранады в 1566 году. Османы могли применять внезапную и подавляющую силу в точных точках; они могли безнаказанно высаживаться и разрушать довольно крупные прибрежные города, угрожая даже крупным городам Италии. Когда в 1540 году племянник Андреа Дориа захватил Тургута в плен на берегу Сардинии и отправил его на галеры, Барбаросса пригрозил блокадой Неаполя, если Тургут не будет выкуплен; генуэзцы сочли разумным подчиниться. Дориа и Барбаросса лично встретились, чтобы согласовать условия. Тридцать пять тысяч дукатов оказались невыгодной сделкой для христиан: одиннадцать лет спустя Тургут сам блокировал Геную. У христиан не было достаточного количества флота, чтобы отразить подобные угрозы после Превезы. Карл был слишком занят другими войнами, чтобы разработать – или оплатить – согласованный ответ на море. К этому времени Дориа могли лишь оказать хоть какое-то противодействие.