Сотня морских пехотинцев Имперского флота выстроилась по стойке смирно вдоль плоской каменной поверхности причала. Закованные в стальные кольчуги, шлемы и чеканные поножи, они казались серебристой стеной в лучах утреннего солнца. Позади них, над массивным чёрным корпусом, возвышалась ослепительно покрытая эмалью ало-белая надстройка Императорской триремы. Друнгарии Имперского флота, облачённые в золотые церемониальные доспехи, в сопровождении четырёх комов Императорского флота, ждали приветствия «Орфанотрофа». Иоаннис спустился по мраморным ступеням на причал, его огромная чёрная фигура словно магнитом притягивала сверкающих сановников, которые шли за ним, словно заворожённые дети. Офицеры упали на колени, а морские пехотинцы ощетинили ряд копий в знак ликования. «Орфанотроф!» — крики прокатились по Босфору, предостерегая город, ожидавший своего завоевателя. «Орфанотроф!» «Выйди, поборник Христа! Выйди, победоносный владыка Рима!»

Искривлённые пальцы Иоанниса заставили просителя Дронгариоса подняться на ноги. «Хорошо исполнено, Дронгариос», — прогрохотал Иоаннис, оглядывая грозных моряков. «Ты уверен, что Имперская Тагмата поняла мои указания?» — «Они ждут твоего личного сигнала, Орфанотрофус». — «Хорошо. Поднимемся на борт и отвоюем наш Город у узурпатора и его варварских сообщников».

«Гетерарх». Халльдор шагнул вперёд, его кольчуга звенела на ходу. «Баррикады установлены». Халльдор указал полированным стальным лезвием своего широкого топора, по очереди отмечая каждый из четырёх входов в главный зал Императорского Гинекея; высокие бронзовые двери, видневшиеся за колоннами из тёмно-красного карийского мрамора, поддерживавшими главный купол здания, были увенчаны тяжёлыми церемониальными обеденными ложами. Двадцать варягов столпились у каждой двери, тихо переговариваясь, поправляя доспехи или осматривая оружие. Пронзительный звук затачиваемых топоров разносился по залу. «Песнь валькирий», – подумал Харальд. Но в этой музыке была своя красота, когда он думал о том, как непоколебимо его верные поклялись остаться рядом с ним, несмотря на трусливую капитуляцию императора перед Иоанном. Теперь они сражались за него и за свою честь. Их не будут называть варягами, которых выгнали из Миклагарда, как побитых собак.

Декурион Стефир Храфнрсон подбежал с северного конца зала, где бронзовые ворота были всё ещё слегка приоткрыты. «Гетайрарх!» — рявкнул он, протягивая Харальду свёрнутый документ.

«Новый Великий Домик», – сказал Харальд Халльдору, сломав свинцовую печать. Харальд быстро прочел текст и взглянул на Халльдора. «Дукас – новый Великий Домик. Ты его, конечно, помнишь. Приспешник дхинатоев в традициях Далассены. Его люди не будут сражаться за него, но, будучи хорошими солдатами, они будут сражаться. Дукас хорошо пишет. Он призывает людей Великой Гетерии сдаться и закончить этот день до его наступления». Пауза Харальда была прервана скрежетом точильного камня по гуннской стали. «Декурион, – сказал он Храфнрсону, – пусть составит ответ. Передай Великому Домикшу, чтобы он приготовился к самому длинному дню в своей жизни».

Харальд отпустил своих офицеров, направился в западную часть зала и поднялся по двум мраморным лестницам на крышу Гинекея. Ульф стоял на террасе, окружавшей большой купол с колоннадой, откуда императрица и её дамы наблюдали за скачками на ипподроме; внизу, на севере, простиралась огромная, пустая, выбеленная громада стадиона. Солнце было три часа над горизонтом, и окружающие купола дворцового комплекса казались покрытыми ртутью. Ни паруса, ни раскрашенные корпуса не омрачали небесно-голубой Босфор; доки полнились слухами о каком-то морском столкновении между сторонниками императора и императорским флотом, следы которого можно было разглядеть в виде аккуратных рядов миниатюрных дромонов в далекой гавани Неориона. Единственная тёмная шахта башни Неориона выделялась на фоне ярко-красных и белых кораблей, словно единственная сохранившаяся колонна храма, воздвигнутого в далёкие времена злым богом. Харальд возблагодарил Вседержителя за то, что он позволил ему полюбить женщину, чья храбрость не позволила бы ей войти в чёрные стальные врата Неориона. Да простит его Христос, но он сам вонзит кинжал в эту возлюбленную грудь, прежде чем бросит её в этом месте.

Ульф окинул взглядом северный горизонт. «Я ожидаю Йоханнеса скоро», — сказал он Харальду, не отрывая взгляда от моря. «Если битва должна начаться, он захочет, чтобы она началась как можно скорее. Уверен, он хочет триумфально вступить в битву до наступления темноты».

Харальд презрительно рассмеялся. «Орфанотроф будет ждать в гавани Буколеона много дней, прежде чем войдёт. И ему придётся перелезть через трупы своей императорской тагматы, когда он это сделает. Защита, которую вы с Халлдором подготовили, превосходна».

Ульф оглянулся и увидел, как кто-то вышел из-за лестницы.

«Грегори!» — воскликнул Харальд. Он пытался придумать какой-нибудь предлог, чтобы отправить храброго маленького переводчика в безопасное место, но решил, что Грегори воспримет любую попытку как оскорбление. «Ты пришёл парить вместе с норвежскими орлами!»

«Боюсь, когда вы услышите, что я скажу, вам захочется проверить, умею ли я летать с этого насеста, гетайрарх», — сказал Григорий без привычного ему легкомыслия. «Во-первых, я узнал сигнал, который Иоанн подаст тагматам для начала атаки. Императорская трирема поднимет чёрный флаг на центральной мачте перед тем, как причалить в гавани Буколеон».

«Цвет подходящий», — сказал Харальд. «Это важная информация, великий переводчик. Почему вы решили, что я...»

«Это был всего лишь цветок на навозной куче, гетайрарх. Самое отвратительное известие таково: «Нобилиссимус» не появлялся сегодня утром. В последний раз его видели прошлой ночью в гостиницах близ Пизанского квартала. Он искал корабль».

«Чёрт!» Харальд ударил топором по щиту, и гром прогремел в небесах. «Я понял это с того самого момента, как увидел… что… я знал, что он трусливый, хвалебный, угольножующий… чёрт!» Харальд, кипя от злости, на мгновение застыл у моря, словно надеясь заметить убегающего Нобилиссимуса и сразить его мощным взмахом топора: «Император знает об этом?»

Григорий покачал головой. «Раз уж мы заговорили о трусах, — сказал Ульф, — где же наш император?»

«Он в покоях императрицы», — сказал Харальд. «Пурпурнорожденные и Мария пытаются его успокоить». Харальд снова ударил топором по щиту и сердито посмотрел на Ульфа. «Подними нашего императора сюда, центурион, если тебе придётся нести его на спине. Я сам расскажу ему о предательстве его дяди. А потом я заставлю его остаться здесь и наблюдать, как его судьба плывёт к нему».

Император последовал за Ульфом вверх по лестнице четверть часа спустя. Михаэль был в пурпурном скарамангиуме, но без других знаков отличия. Его лицо пылало, но тёмные глаза были пусты, словно душа покинула его, оставив лишь оболочку, чтобы противостоять судьбе. «Ваше Величество, — произнёс Харальд, пытаясь скрыть испытываемое им отвращение, — меня беспокоит Нобилиссимус».

Взгляд Михаэля заметался из стороны в сторону. «Он… что-то задумал», — произнёс император, и слова его вырывались из него потоком. «У него… есть план». Внезапно Михаэль упал на колени. «Гетерарх!» — закричал он, закрыв лицо руками, искаженное истерикой. «Он меня бросил!» Михаэль вцепился в ноги Харальда. «Я пропал, гетеарх. Гетеарх, поклянись мне, что не дашь мне умереть. Поклянись мне…» Он потёрся носом о сапоги Харальда. «Если в тебе есть милосердие, поклянись мне в нём».

Харальд мог лишь пожалеть его. Он помнил, как ярл Рёгнвальд буквально и духовно поддержал его после Стиклестада. «Ваше Величество, Ваше Величество, — сказал Харальд, поднимая рыдающего императора на ноги. — Когда-то у тебя была смелость. Я видел доказательство этой смелости, отлитое в твоих доспехах в тот день под Антиохией. Сегодня ты снова обретёшь её».

Михаил сделал достойное усилие, чтобы взять себя в руки. «Вы, конечно, правы, гетерарх». Он решительно посмотрел на море. «Надеюсь, эта вспышка гнева не повлияет на вашу преданность. Вы и ваши люди — всё, что у меня есть».

«Ваше Величество, — сказал Харальд, — клянусь всем, что для меня свято, что, пока я остаюсь в Риме, я буду защищать вашу жизнь своей собственной».

«Благодарю, гетайрарх». Глаза Михаэля наполнились слезами, и он опустил взгляд на свои пурпурные сапоги. Ульф жестом привлек внимание Харальда и указал на перешеек Босфора на севере. Харальд оставил императора и обошёл купол, чтобы лучше рассмотреть.

Мачты отчётливо виднелись на горизонте. «Иоанн и его сенаторы», — прошептал Ульф. «Кажется, я различаю императорскую трирему…» Ульф остановился, увидев, как и он, и Харальд увидели движение вдоль аллеи с портиками, которая тянулась между Залом девятнадцати лож и Сигмой, главной осью дворцового комплекса, проходящей с севера на юг. В сопровождении офицеров в золотых доспехах на белых конях отряды императорской тагматы занимали позиции.

Следующий час был мучительным. Тагматические отряды окружили Гинекей, в то время как флотилия Иоанна уверенно продвигалась на юг. Галеры сенаторов вошли в Золотой Рог, чтобы встать на якорь в гавани Платеи, в то время как императорская трирема с Иоанном на борту, демонстрируя своё одиночество, обогнула оконечность Византия, пройдя далеко мимо города, чтобы у населения было время наблюдать, как внушительная морская крепость поворачивает на север и входит в гавань Буколеон. Каким-то образом Михаэль смог наблюдать за всем этим без дальнейших срывов, и Харальд был тронут его хладнокровием. Нелегко было идти в бой с поднятой головой, когда он уже запачкал штаны перед товарищами.

За императорской триремой тянулся белый кильватер, и три ряда вёсел неумолимо опускались и поднимались; издалека бронированные пехотинцы казались рассыпанными по палубе серебряными гранулами. Харальд наблюдал, как стремительное судно, словно изящный наконечник копья, нырнуло прямо к причалам Буколеона, расположенным чуть ниже, к югу. Затем что-то на периферии зрения отвлекло его. Ещё один кильватер прочертил серебристую воду; из гавани Контоскали, очень маленькой U-образной бухты примерно в пяти выстрелах стрелы к западу от Буколеона, вышел корабль.

«Что это?» — спросил Ульф.

« Хеландия класса памфилов . Имперский флот», — произнёс Харальд. Памфилы были вдвое меньше дромонов , но всё ещё обладали смертоносным оружием, были быстрее и манёвреннее. Один ряд вёсел взмахнул в быстром ритме, и узкое судно быстро пошло навстречу императорской триреме; по расчётам Харальда, два судна должны были встретиться всего в полёте стрелы за волнорезом Буколеона.

«Любопытная встреча для эскортного судна», — сказал Ульф, указывая туда, где сходятся кильватерные волны. Харальд посмотрел на Ульфа и покачал головой. Очевидно, это была отчаянная встреча для нобилиссимуса, вознамерившегося молить о пощаде.

Майкл указал на мчащуюся хеландию вялым пальцем и дрожащей рукой. «Дядя ведь на том корабле, да?» — спросил он таким тихим голосом, что, будь ветер, его слова были бы не слышны.

«Подайте ему сигнал вернуться на якорную стоянку!» — крикнул друнгариос Имперского флота. Он стоял на корме императорской триремы, высоко над шипящим морем, на вершине кормовой башни размером с коттедж, напоминавшей небольшой дворец своей богатой золотой отделкой. Друнгариос был невысоким человеком; без сомнения, в молодости он был крепким и жилистым, но теперь, когда ему было далеко за семьдесят, он сморщился и сгорбился, его авторитет заключался в грубом, пропитанном вином голосе и знаках различия, а не в его физической форме. Вскоре по его команде вдоль рея центральной мачты триремы развевались флаги.

«Он не отвечает!» — крикнул один из сопровождавших Дрангариоса комов вскоре после того, как были подняты флаги.

Орфанотроф Иоаннис появился рядом с Дрангариосом и прислонился к позолоченным перилам. «Пусть идёт», — сказал Иоаннис, и на его лице дрогнула улыбка. Дрангариос удивлённо посмотрел на него. «Видите этого человека», — сказал он, указывая на пурпурную фигуру на носу хеландии , теперь всего в двух стадиях от него. «Это одеяния Нобилиссимуса. Мой брат пришёл обсудить условия отречения своего племянника».

Корабли замедлили ход, достигнув расстояния оклика, и комы на носу хеландии попросили разрешения подойти к борту. «Вёсла по левому борту!» — скомандовал друнгариос. Оба судна развернулись, и команды сбросили канатные амортизаторы за борта. Келандия с грохотом двинулась рядом с триремой, и матросы на палубе бросились закреплять швартовы. Друнгариос посмотрел вниз на комов, командующих хеландией ; ком был невысоким человеком с такой массивной и мощной грудью, что его серебряный нагрудник был похож на огромный котел. У него была короткая тёмная борода, загорелое лицо и жёсткие серые глаза. «Как зовут этого человека?» — прошептал друнгариос своему помощнику. У друнгариоса было более двухсот комов, каждый из которых командовал от одного до четырёх судов; он смутно припоминал, что наградил этого человека за какую-то роль, которую тот сыграл в сражении у берегов Италии.

— Мосх, Друнгарий. Иоанн Мосх. Герой Таранто.

«Узнай, что он задумал». Дрангариос покачал головой. Герой... Таранто...

Мосх подошёл к корме своего судна и крикнул Дрангарию: «Я хотел бы подняться на борт, сэр, и договориться о безопасной передаче «Нобилиссимуса» на ваш флагман. Я считаю, что это в интересах Имперского флота…»

«Ты берёшь на себя ответственность за интересы Имперского флота, Комес!» — гневно крикнул друнгариос. Этот так называемый герой скоро будет грести веслом на усиае.

«Давайте разыграем это», — возразил Иоанн. Ему забавно было думать, что Константин уже беспокоится о своей безопасности. В Неорионе он бы пожалел, что не встретил здесь быстрой смерти.

Дрангариос, в сопровождении своих помощников, поспешно спустился по трапу на палубу, чтобы избежать встречи с потенциально непокорным офицером перед всепобеждающим Орфанотрофусом Иоанном. Негоже было допускать, чтобы такой человек чувствовал слабость в своих командирах. «Комес Мосх!» — крикнул Дрангариос, побагровевший. — «Поднимитесь на борт и объясните свою измену!»