Магистр с глухим стуком опрокинул кубок. Голова Иоанна продолжала покачиваться, словно марионетка, от пьянства. Наконец он заговорил, и слова его были искажены алкоголем сильнее, чем Харальд слышал даже в тот первый вечер у Никифора Аргира. «А что думает наш племянник об этом… предложении?»

Взгляд Майкла буквально отвелся от прищуренного взгляда Джоаннес. «Я... я...» — пробормотал он и замолчал. Его слова порхали в воздухе, словно птицы, пораженные стрелой.

Раскрасневшийся лоб Константина заблестел. Затем он взорвался: «Его Величество не заботится о назначениях уровня орфанотропа. Его заботят дела, связанные с вечной славой Римской империи и сохранением римской гегемонии в христианском мире. Он выше мелких интриг, плетущихся его слугами».

Всё тело Иоанниса наполнилось внезапной, удивительно гибкой энергией, а его огромная голова питона резко повернулась к Константину. «Выдвигай обвинение, брат!» — прогремел он, и из его голоса исчезли все следы опьянения.

Гладкое лицо Константина было красным, словно он пробежал пятнадцать кругов по ипподрому. Его сверкающие глаза делали его похожим на Иоанна больше, чем когда-либо прежде. Он сжал яблоко побелевшим кулаком. «Ты спрятал нашего юного кузена в Городе Императрицы!» Купол разнесся от криков. «Его возведение в магистратуру без представления ко двору! Это попахивает попустительством, брат!» Плечи Константина поднялись, словно он пытался встать, но какая-то жёсткая, непоколебимая дисциплина удерживала его на месте. «Это попахивает изменой».

Лицо Иоанниса медленно вспыхнуло, словно оживающий труп. «Конечно, я не совершил никакой измены, брат». В его спокойном голосе слышалась отдалённая истерика; не истерический страх, а истерическая ярость. «Император сам подписал Хрисовулл, дарующий своему юному кузену звание магистра. Приглашаю любого из присутствующих уважаемых сановников ознакомиться с документом, который сейчас находится в канцелярии Паракоймомена». И он вскочил на ноги. Кубки и блюда загрохотали по полу, огромная чёрная пятачок Иоанниса дико закружилась; император бросился на пол и яростно вцепился в скатерть, пытаясь прикрыться жёсткой парчой. Харальд поднялся почти одновременно с Иоаннисом, всё ещё прижимая к предплечью быстро выхваченный нож в последней надежде, что он не понадобится. Константин рефлекторно съежился от резкого движения брата, но теперь он сидел прямо на обеденном диване, его лицо так сияло и блестело, что можно было ожидать увидеть вокруг него облако пара. Его щеки слегка дрожали.

«Давай обсудим измену, брат». Ровный, угрожающий голос Иоанна застыл в зале; Харальд стоял почти по стойке смирно рядом с ним, Константин всё ещё сидел, а император всё ещё съежился за скатертью. «Давай обсудим, как ты уже убил одного императора. Давай обсудим, как мой Михаил был уничтожен бременем, которое ему приходилось нести каждый день, бременем своего идиота-шурина и его жалкого, раболепного племянника, и, что самое тягостное, его тучного, совершенно некомпетентного брата Константина. Если бы он не носил вас всех на своих спинах каждый день, он бы до сих пор был рядом со мной. Мой Михаил всегда презирал тебя. Он презирал тебя за то, как ты сидел на своей жирной заднице в телеге, которую я тащил всю дорогу от Амастриса. Но он никогда не мог ненавидеть тебя так, как я. С каждым шагом я проклинал каждую клеточку твоего раздувшегося существа. Я молился, чтобы ты больше не был мне нужен, чтобы я мог выбросить тебя в канаву, как отбросы. Я молился об этом так долго, что наконец перестал молиться. — Йоханнес наклонился вперёд; его сапоги скрипнули в наступившей тишине. Глаза Константина наполнились влагой от страха и боли; нижняя губа выпячивалась и дёргалась. Следующие слова Йоханнеса были почти шёпотом. — И теперь, когда Бог больше не слышит, я понимаю, что мои молитвы были услышаны. Йоханнес прыгнул через стол, его движение отразилось в отшатнувшихся глазах Константина, но Харальд схватил Йоханнеса за огромный лопатообразный таз и потянул назад. Руки Йоханнеса отчаянно хлопали, но Харальд легко прижал их. Харальд обнимал сопротивляющееся, изуродованное существо, пока не почувствовал, как ярость вырывается наружу, словно воздух из сдувшегося пузыря.

Йоаннес повернулся к Харальду. Глаза его были невероятны, отвратительны; казалось, они извивались в своих тёмных ямах, словно десятки крошечных серебристых червей копошились в костлявых глазницах. «Так ты один из них», — прошипел он. Он отступил от Харальда и долго смотрел на практически неподвижных, совершенно безмолвных сенаторов. Наконец он повернулся, словно собираясь уйти. Он не смотрел на Константина, но бросил взгляд на императора, который теперь сидел, уставившись вдаль, словно потеряв всякую ориентацию, словно человек, внезапно оказавшийся высоко в воздухе, понятия не имея, как он здесь оказался. Затем, вопреки всем предписанным правилам, Йоаннес без всяких извинений отошёл от императорского стола, опустив руки по швам. Его сапоги грохотали по мраморному полу, словно барабаны.

Константин смотрел вслед исчезающей чёрной спине Иоанна. Он моргал, словно быстро и стоически смиряясь с какой-то мучительной пыткой. Когда стук сапог Иоанна затих, Константин поднёс яблоко ко рту и откусил, и звук был слышен по всему безмолвному залу.

Главное хранилище монастыря Каулеас представляло собой длинное сводчатое помещение; большая часть штукатурки отслоилась, обнажив тонкую, почти ажурную кирпичную кладку, создававшую эту массивную, почти брутальную архитектуру. Каменный пол с царапинами был свежеподметён. В хранилище хранились сотни больших глиняных кувшинов, высотой с талию человека, сложенных ровными рядами вдоль длинной стены. Все кувшины были новыми, их безупречные, слегка текстурированные терракотовые поверхности были настолько яркими, что казались живой тканью, словно огромные спелые дыни. Каждый кувшин был запечатан свинцовым листом, чтобы сохранить их содержимое на века.

Орфанотроф Иоанн созвал Сенат Римской империи в этой кладовой. Место заседания не соответствовало установленной практике или протоколу, как и способ, которым многие сенаторы были вызваны, вытащенные из постелей посреди ночи солдатами императорской тагматы. Теперь они стояли, закутавшись в плащи, чтобы не замерзнуть в сыром помещении, и слушали о причине этого чрезвычайного собрания.

Свет свечей отбрасывал тень Иоанна на ряды терракотовых кувшинов. «Братья, — произнёс он таким же резким тоном, как и его приветствие, — сегодня вечером было раскрыто чудовищное предательство. Доказательства, собранные нашим логофетом Дрома, — Иоанн указал на логофета с грызущим лицом, стоявшего вместе с сенаторами-динатами из клики атталиетов, — без сомнения, доказали, что наш возлюбленный император Михаил, покойный и оплакиваемый Михаил, да сохранит его душу Вседержитель, был отравлен собственным братом, Нобилиссимусом Константином. Убив нашего возлюбленного императора Михаила, этот негодяй Константин теперь развратил другого Михаила и обещает вовлечь нашего нового императора в заблуждения, угрожающие основам тысячелетней империи Рима».

Дхинатои послушно зарычали: «Как нам их остановить, Орфанотроф? Что ты сделаешь?»

Иоаннис серьёзно кивнул в ответ на явно напрашивавшиеся вопросы. «Мне пришло в голову, что источником нашей опасности является эта серьёзная неопределённость в вопросе о том, кто правит Римом. В своём замешательстве многие люди стали считать своим спасителем этого ложного императора, который лишь ведёт их к погибели. Я намерен совершить жест, в котором вы все приглашены». Сенаторы-динаты загудели в благодарном предвкушении. «Я намерен удалиться в свой загородный дом за пределами Галатеи. Таким образом я заявлю о своём отказе сотрудничать с предателями. Я приглашаю всех высокопоставленных сановников нашей прославленной имперской администрации присоединиться ко мне в этом жесте глубокого возмущения. Народ быстро осознает ужасающие последствия того, что мы позволим изменнику Нобилиссимусу и его марионеточному императору править нашей Империей. Император будет вынужден просить о нашем скорейшем возвращении, чтобы сохранить свою жизнь среди хаоса нашего заброшенного города. И мы вернемся при условии, что император признает свою преступную халатность в сговоре с врагами Рима и отречется от власти.

В подвалах раздались одобрительные возгласы хора дхинатоев. Когда эхо затихло, раздался одинокий голос: «Где же это доказательство измены Нобилиссимуса?» Говорил Теодор Ципоролес, лидер умеренной фракции в Сенате. Это был невысокий лысеющий человек с напряжёнными, вечно вопрошающими азиатскими чертами лица.

«Квестор доставит обвинительное заключение ко мне домой утром. Вы можете ознакомиться с ним там».

Ципоролес бесстрашно шмыгнул носом и посмотрел на стоявшего рядом с ним солдата. «Представлены ли эти доказательства командованию Имперской Тагматы? Думаю, Великий Доместивец Камитс захочет ознакомиться с этим обвинительным актом, прежде чем он направит свои войска на свержение императора».

«Камицес больше не командует Имперской тагматой. Он недавно оставил пост великого домоседа».

Ципоролес был явно потрясён, но его свирепое выражение лица смягчилось. «Вы понимаете, что навлекаете на улицы города кровавую бойню? Мелкие торговцы и ремесленники выступят против даже императорской тагматы, защищая императора, который принёс им такое процветание».

«Я переговорил с лидерами этой фракции, — сказал Иоаннис. — Они не будут противиться отставке своего невежественного императора. Я позволю тебе поговорить с ними». В глазах Иоанниса снова мелькнуло то же любопытное, дергающееся выражение. Голос его слегка искажался, словно в горле застряла косточка.

«Это безумие», — сказал Ципоролес. Он явно больше боялся остаться, чем уйти. «К сожалению, я отклоняю твоё приглашение, Орфанотрофус». Когда он повернулся, чтобы уйти, Иоаннис резко бросил на солдат, и несколько из них преградили ему путь. Он в панике обернулся к Иоаннису.

«Поговорите с ними!» — прогремел Иоаннис. «Поговорите с ними! Их уговорили присоединиться к нам! Скоро они все присоединятся к нам! Мы стоим на пороге совершенства Рима, и лишь горстка негодяев осталась, чтобы осквернить это великолепное творение. Поговорите с ними!» Сенаторы завороженно наблюдали, как Иоаннис выхватил копье из рук одного из солдат. Мощным движением он вонзил его торец в один из терракотовых кувшинов. Из трещины хлынуло густое желтоватое масло. Иоаннис продолжал разбивать сосуд, и через мгновение оттуда выскользнуло что-то белое. Человеческая рука. Когда Иоаннис разбил кувшин вдребезги, другие конечности выскользнули, словно гигантские угри-альбиносы. Голова упала на пол и остановилась у ног Ципоролеса. Лицо Ципоролеса было бледнее, чем безносое лицо, смотревшее на него.

«Если ты не можешь расслышать призыв этого человека к здравому смыслу, Ципоролес, я могу предложить тебе хор». Иоанн указал на ряды кувшинов. Затем он ткнул копьём в пропитанную маслом, оторванную голову и посмотрел прямо на ошеломлённого сенатора. «Его красноречие посрамило бы древних, не правда ли?»

Это был рассвет, вдохновивший Бессмертного Барда. Однако эта Аврора была облачена не в жёлтые одежды, а в прохладное розовое пламя, мерцавшее над куполами Хризополиса, всё ещё отливающими синевой ночи, и заливавшее своим сиянием Босфор, окутывая колонны Императорского дворца лиловой дымкой. Мария и Харальд стояли на террасе на крыше своего городского дворца и молча наблюдали за разгорающимся горизонтом. Прохлада ранней весны пронизывала густой, чистый воздух, и Мария скользнула под плащ Харальда и крепко обняла его. Движение повозок, лошадей и носилок на улицах внизу было странно приглушённым, словно природа частично замерла, чтобы отпраздновать чудо восхода солнца. Процессии двигались с медлительностью погребальной песни, шёлковые спины слуг в мундирах и доспехи личной гвардии всё ещё были тусклыми в голубых тенях улиц Константинополя.

Мария шумно вздохнула, давая понять, что вот-вот нарушит утренний покой. «Как думаешь, кто-нибудь остался?»

«Сомневаюсь», — сказал Харальд. Он указал на большую свиту евнухов в шёлковых одеждах, входивших на перекрёсток Месы и улицы Перама, в двух кварталах к югу и западу от городского дворца Харальда. «Смотрите. Это штандарт Ципорола. Он один из самых умеренных людей в Сенате. Один из последних, кого я ожидал бы увидеть последовавшим за Иоанном». Но он последовал за ним, как и все остальные сенаторы и большинство сановников выше ранга спатар, которые в сопровождении обязательной свиты выходили из Города, чтобы присоединиться к Иоанну в его загородном дворце к северу от Галатеи. Некоторые направлялись из ворот в долгий сухопутный переход вокруг Золотого Рога; большинство же направлялось по улицам к гавани Платеи, где на мачтах их галер уже начали расцветать сигнальные флаги.

«Есть ли надежда для Императора? Для нас?» — спросила Мария.

«Да. Я уже отправил Халлдора на поиски Великого Домикша Камица и обсудить с ним ситуацию. Камица — благородный человек. Есть все шансы, что он применит силу, если потребуется, чтобы защитить своего императора от Иоанна».

«А если нет?»

«Есть еще надежда, что Иоаннис сочтет свою демонстрацию силы достаточным предупреждением и позволит императору мирно уйти в отставку».

«А если отречение не будет мирным?» — В голосе Марии слышался страх, и Харальд вспомнил взгляд Йоханнеса. Вот почему Камыцес был так важен.

«Если отречение не будет мирным, я буду сражаться, чтобы защитить жизнь Императора. Я поклялся в этом». Голос Харальда был механическим; он описывал уже разработанную стратегию. «Есть хороший шанс спасти Императора и сбежать вместе с ним. Однако, несмотря на наши силы, я не могу ожидать, что Великая Этерия будет сидеть и обмениваться ударами с Императорской Тагматой. До конца дня я организую, чтобы вас и Императрицу проводили в гавань Буколеон и отвезли на вашу виллу. Там мы вас и встретим. А потом мы отплывём на север».

«Императрица не отдаст своих людей Иоаннесу. И я не могу оставить её одну с Иоанном. В этом я поклялся не на мече, а в своём сердце».