Но этим вечером в почтенном монастыре Каулеас снова кипела жизнь. Более сотни облачённых в доспехи фракийских стражников суетились в заросшем сорняками дворе, собирая новое братство стройными рядами прямо перед трёхэтажным крылом монашеских келий с аркадами. Новое братство насчитывало сотни человек. Они были одеты в крашеные льняные или шерстяные туники мелких городских торговцев и ремесленников, и это были действительно: бакалейщики, мясники, сапожники, торговцы рыбой, шёлком, мыловары, торговцы творогом, перечницы, серебряных дел мастера. Все они были ответственными гильдиями – люди, чьими главными удовольствиями были несколько бокалов вина раз в неделю в местной таверне и посещение, когда это было возможно, скачек на ипподроме; они были семьянинами, от которых обычно не ожидалось, что они бросят жён и детей ради жизни, полной созерцания.

Но с этой группой было что-то не так. Туники большинства братьев были запятнаны кровью, а некоторые – разорваны. Все братья держали ноги вместе и крепко держали руки за спиной, но часто их колени подкашивались, а головы мотались, и они не выпрямлялись, пока фракийские стражники не тыкали их копьями. Лица братьев казались отвратительными раскрашенными масками с огромными, запавшими глазами. При ближайшем рассмотрении ни у кого из них не было носов. Только свежие разрезы, покрытые коркой засохшей чёрной крови.

Ряды наконец собрались. Единственный из присутствующих, одетый в настоящее монашеское одеяние, стоял перед этими новыми братьями, своими послушниками. Как ни странно, глубоко посаженные глаза Иоанна, мерцавшие в отражённом свете факелов, были единственной различимой чертой его огромного, затенённого лица. Иоанн некоторое время разглядывал своих несчастных послушников, прежде чем обратиться к ним.

«Я вырос в Амастрисе, на Чёрном море. При обстоятельствах, без сомнения, менее благоприятных, чем те, которыми наслаждались многие из вас в детстве; уж точно не лучших. Меня оскопили в шесть лет, и я получил образование у монахов здесь, в Константинополе». Иоанн говорил странным, разговорным тоном, словно эти люди были его близкими друзьями. «Когда мне было тринадцать, мои наставники обязали меня стать монахом, как они сами, и следующие восемь лет я провёл в монастыре, очень похожем на этот, хотя и не таком грандиозном. Далеко не таком грандиозном. Покинув монастырь, я начал работать секретарём в канцелярии сакеллария. Благодаря неустанным усилиям я достиг положения вашего сирфанотропа. Мне нравится думать, что мой кабинет в подвале Магнара, где я служу Риму, очень похож на монашескую келью, где мальчиком я служил... Богу». Иоанн сделал паузу и, казалось, задумался. «Я поделюсь с вами одной весьма любопытной подробностью о себе. С тех пор, как я покинул монастырь, где провёл детство, я не ступал ни на одну монашескую территорию. До этого вечера. Пока вы не вынудили меня сделать этот шаг.

Иоаннис печально покачал головой. Его мерцающий взгляд устремился на аркады монашеских келий, возвышавшихся позади его слушателей. «Именно в такой келье, как те, что вы видите, хотя и не столь великолепной, я впервые узнал, что числа – мои друзья». Теперь в голосе Иоанниса, даже в его выборе слов, было что-то совершенно странное, совершенно ненормальное; несмотря на низкий, скорбный гул, он казался маленьким мальчиком, дающим толкование. «Я окружил себя этими новыми друзьями – числами, которые я писал мелом на доске и на полу кельи, числами, с которыми я разговаривал в трапезной, жуя хлеб. Числа наполняли меня радостью. Они объясняли мне, что тяготы каждого дня, бесконечная череда постов, молитв, проповедей и песнопений имеют для них смысл и что они радуются. И, радуя своих новых друзей, я радовался и сам. Я познал греховную радость, братья, когда мы с друзьями радовали друг друга».

На лице промелькнула ужасная улыбка. «Я взял друзей с собой в Магнар, когда отправился служить Риму. И там они объяснили мне смысл Рима, как объяснили смысл моей предыдущей службы. Но Рим был не таким, каким его хотели видеть мои друзья. Рим был похож на это место, которое вы видите здесь, заброшенным и заброшенным, таким же беспорядочным и беспорядочным, как бордель. Поэтому мы с друзьями принялись за работу, чтобы сделать Рим местом порядка и красоты. И чем усерднее мы работали, тем больше Рим становился для нас местом восхищения. Но были те, кто завидовал красоте того, что мы построили, и эти негодяи начали осквернять совершенство нашего здания. Этот вандализм нарушал симметрию и изящество нашего творения, так что другие не могли наслаждаться красотой того, что мы сделали. Так что мы сами были отвлечены их опустошениями».

Иоаннис вдруг показался вдвое больше, чем его взметнувшиеся руки, его огромный чёрный саван был подобен крыльям чудовищной птицы. «Вы – вандалы!» – закричал он. «Вы – преступники, которые принесли змея вашего хаоса в сад моего Рима! И имя вашему змею – Михаил! Михаил! Михаил-игрок, Михаил-спекулянт, Михаил-идолопоклонник нечистого случая! Михаил, познавший блудницу, оскверняющую весь Рим!»

Руки Иоанниса снова были рядом, а голос упал до своего прежнего, странно знакомого гула. «Я привёл вас сюда, братья, чтобы вы поняли, что мы с моими друзьями строим здесь, в Риме. Чтобы вы познали эту красоту и стали частью её совершенства».

Иоаннис подал знак фракийским стражникам, повернулся и быстро направился к воротам, его черное платье развевалось; казалось, что именно он отчаянно пытался спастись от демона этого места.

«Conservat Deus imperium vestrum», – пропели пять вукалов в белых одеждах, на языке древних римлян, поднимаясь с громким звучанием в золотой купол Зала Девятнадцати Лож. Вукалы были евнухами, и после первых же протяжных нот их гладкие, бледные щеки раздулись и засияли, словно мерцающие фонари.

«Bona tua semper», — пропел последний вукалос в шеренге, и его сольный голос звенел, бросая вызов отголоскам хора.

«Victor sis semplar», — раздалось следующее.

«Multos annos vitae».

«Victor facia semper».

«Deus praestet».

Михаил, император, самодержец и басилевс римлян, возлежал на ложе во главе императорского стола. Слева от императора находился орфанотроф, его неуклюжее, вытянутое тело напоминало спящего чёрного зверя, восседавшего на малиновом шёлковом обеденном ложе. Справа от императора возлежал нобилиссимус Константин, блиставший в пурпурном паллии и скарамангиуме своего кабинета. Рядом с орфанотрофом Иоанном возлежал гетерарх Харальд Нордбрикт, возведённый туда вопреки протоколу по просьбе императора. Также по просьбе императора гетерарх носил кинжал, спрятанный в алом скарамангиуме. Остальная часть длинного, узкого стола императора, а также Девятнадцать лож, названных его именем, расположенные под большим куполом и в прилегающих апсидах, были заняты сановниками императорского двора, одетыми согласно протоколу. Золотые тарелки, освещенные канделябрами, сверкали в каждом помещении.

Императорские камергеры двигались среди гостей, разливая вино по кубкам из листового золота, вставленным между слоями стекла. «Bibite, Domini Imperatores, in multos annos, Deus Omnipotens praestet», – скандировали вукалы в унисон. «Да проведете вы счастливую жизнь, милорды», – скандировал второй вукалос по-гречески. «Deus praestet», – контрапунктом скандировал первый вукалос ; он глубоко вдохнул, а затем, когда камергеры начали разливать вино из серебряных кувшинов, начал снова: «In gaudio prandete, Domini» .

«Да будете вы веселы во время пира, господин», — заключил второй вукалос. Михаил встал и произнёс торжественные тосты, а затем ещё больше песнопений сопровождало представление деликатесов. Рука Михаила дрожала, когда он пытался зачерпнуть чёрную икру из серебряного блюда; икринки капали на расшитую золотом скатерть перед ним. Евнух смахнул маленькие чёрные катышки, оставив маслянистое пятно. Менее важные сановники в дальнем конце зала быстро разразились хриплым вином, но сенаторы, сидевшие за столами императора и близлежащих столов, ограничили свои разговоры нервным шепотом. Во главе стола император, нобилиссимус и орфанотрофус не пытались разговаривать друг с другом. После подачи рыбного блюда нобилиссимус спросил этирарха, водится ли этот конкретный вид камбалы в Туле; Харальд ответил, что не знаком с этим блюдом, хотя сравнивать вкусы было сложно, когда рыба была утопала в вездесущем соусе гарос. Между рыбными и мясными блюдами выступали три акробата: крепкий мужчина, балансировавший на голове с длинным шестом, и два мальчика, которые выполняли стойки на руках и раскачивания на шесте, высоко в ослепительном свете.

Орфанотрофус, казалось, заботился лишь о том, чтобы его кубок наполнялся так же быстро, как и опустел, что и происходило быстро. Харальд вскоре убедился, несмотря на опасения, высказанные ему Михаэлем ранее, что Йоаннес слишком пьян, чтобы быть эффективным убийцей, и что его нападение примет более изощрённую форму, которую он описал в своём городском дворце. Возможно, ужин пройдёт без происшествий. Возможно, разногласия между императором и Орфанотрофусом даже удастся уладить в какой-то момент, в частном порядке. Да и сам Харальд не оставлял попыток достичь соглашения с Орфанотрофусом.

После ужина в зал на тележках, покрытых пурпурной тканью, внесли огромные золотые чаши – настолько большие, что в них мог бы искупаться человек – наполненные инжиром, яблоками, виноградом, дынями и апельсинами. Одна из тележек остановилась в центре императорского стола; прямо над ней с потолка спускались три позолоченных троса с толстыми золотыми кольцами на концах, словно золотые змеи, выплывающие из ночи. Евнухи прикрепили кольца к крюкам по бокам чаши; механизм в потолке поднял чашу, пронес её над головами сенаторов и опустил на место в центре стола. Кольца сняли, и тросы скользнули обратно под купол.

Нобилиссимус Константин задумчиво рассматривал яблоко, словно видел в нём своё отражение. «Замечу, — произнёс он первые слова с тех пор, как заговорил с Харальдом о рыбе, — что претендент на халифат снова пользуется гостеприимством Рима». Константин кивнул на сарацинского принца, сидевшего за соседним столом, одного из нескольких подобных изгнанных вождей, которых содержали при императорском дворе с пышностью, как потенциальные орудия дипломатии. «Как давно этот благородный сын Агари гостит здесь, в Риме?» Константин посмотрел прямо на Иоанна. «Ты же знаешь, брат, ведь ты был главным распределителем его щедрот».

Тяжёлая голова Иоанна поднялась и, казалось, слегка зевнула, когда он посмотрел на Константина. Он ничего не ответил.

«Обдумайте политику, Ваше Величество», – сказал Константин, обращаясь теперь к Михаилу. «Орфанотроф стремится отвоевать Триполи у Халифата, пригласив к римскому двору позолоченного погонщика верблюдов. Он подкрепляет это довольно неявное отстаивание наших интересов аргументом о том, что имперская тагмата не может предложить более энергичную дипломатию, поскольку недавно усмиренные булгары вечно неспокойны». К тому времени, как он закончил эти слова, Константин собрал изумленную аудиторию притихших сенаторов, уставившихся на него через стол; сенатор Скилиц, прервавший свою речь, чтобы попробовать инжир, поставил недоеденный плод на стол так осторожно, словно это был хрупкий кусок выдувного стекла. «Ваше Величество, — продолжал Константин, — меня гораздо больше впечатлила предложенная вами политика в отношении управления Болгарией, которая одновременно решала бы проблему снижения численности и эффективности имперской тагматы в других областях стратегического значения».

«В самом деле». Голос Джоаннеса произвёл тот же эффект, что и звук раскалывающегося купола. Тишина разнеслась по комнате, и через несколько вздохов весь огромный зал погрузился в тишину. Даже евнухи замерли, выполняя свои обязанности; их блестящие белые тела застыли, словно внезапно превратились в лёд. «Мне интересно узнать твои размышления на эту тему, племянник». Голова Джоаннеса вытянулась вперёд, словно покачивающаяся голова змеи.

«А император похож на крысу, пронзённую змеёй», — подумал Харальд. Михаэль никогда не осмелился бы публично бросить вызов Иоанну. В этом-то и была проблема.

«Да... да...» — Михаил запнулся и взглянул на Константина, чей лоб покрылся капельками пота. «Да». Михаил прочистил горло, и все собравшиеся сановники, казалось, разом заерзали на своих ложах. «Мне... мне кажется, что налог, который мы сейчас собираем — или, может быть, чаще не собираем — в Болгарии, определяется способом, который вредит нашей обороне этой границы, а также лишает нас необходимых доходов». Михаил, казалось, контролировал свой язык, но его темные глаза были окружены блестящими белками, словно он читал приказ о собственной казни. «У булгар принято платить налоги натурой, частью урожая и стад, а не напрямую серебром и золотом, которых остро не хватает мелким земледельцам, от которых мы зависим в большей части наших доходов. Болгаробойца осознал это и разрешил выплаты натурой вместо монет, что привело к стабильному притоку доходов и относительно небольшому недовольству покорённых народов налоговыми поборами. Недавняя политика заключалась в отмене выплат натурой и принудительном взимании налогов монетой, что фактически уменьшило наши доходы и усилило антиримские настроения, дав такому оппортунисту, как хан Алунсиан, необходимый повод для недовольства, чтобы убедить свой народ восстать против нас. В итоге, как я уже сказал, мы теряем множество проблем. Мы теряем доходы, необходимые для расширения тагматических полков или найма подходящих наёмников, одновременно создавая ситуацию, требующую постоянного внимания к нашим северным границам, в ущерб нашим интересам на юге.

Джоаннес задумался на мгновение, слегка наклонив голову, а затем его голос стал невнятным: «В самом деле...»

«В самом деле, — перебил Константин. — С одной стороны, мы имеем проницательную политику нашего императора, а с другой — отрыжку пьяного монаха, которому, возможно, стоит подумать о возвращении в монастырь, где границы его монашеской кельи, возможно, окажутся менее требовательными к его интеллекту, чем обширные политические системы, управляющие судьбами Римской империи».