Иоаннис стоял на коленях у постели брата, его огромная голова лежала на груди Михаила, всё его тело содрогалось от рыданий. Голова Михаила лежала на боку, неподвижная. Монах Косма Цинцулуцес повернулся к Харальду, и его тёмные глаза преобразились от невыразимой радости. «Брат Михаил принят в объятия Вседержителя», — прошептал монах.

Радужные цвета собравшихся сановников императорского двора сменились мантиями из чёрной власяницы. Даже огромный восьмиугольный купол Зала Девятнадцати Лож, увитый золотыми виноградными лозами, был омрачен траурным небом, которое обрушивало на окна верхнего яруса холодный дождь. Только один человек был удостоен чести носить цветное на этой церемонии. Император, распростертый на позолоченном одре, был в последний раз облачён в пурпурно-золотые одежды Самодержца, с золото-жемчужной императорской диадемой на голове. Михаил пролежал в гробу три дня, и в прохладе зала его черты приобрели бледный, бордовый оттенок, напоминающий человека, некогда владыку всего мира. Орфанотроф Иоанн преклонил колени у одра, как и провёл без движения и пищи все три дня.

Патриарх Алексий расписался над телом и кивнул Паракимомену. Паракимомен медленно поднял закутанное лицо, словно тяжесть задачи превратила его голову в массивную гранитную статую. Дождь слабо стучал в окна высоко наверху, и в огромном, тихом зале вдруг похолодело. Громоподобный голос Паракимомена пронзил тишину ледяными, пронзительными ударами. «Восстань, о Царь Мира, и повинуйся призыву Царя Царей!» Слова Паракимомена прогремели под огромным куполом и вернулись как раз в тот момент, когда он начал снова: «Восстань, о Царь Мира, и повинуйся призыву Царя Царей!» После третьего повторения этого мрачного призыва казалось, что купол вот-вот расколется от сокрушительной силы звучащих приказов.

По желанию императора, процессия к месту его последнего упокоения в церкви Бессребреников была скромной. Михаила несли с гроба, как Христа с Голгофы, на руках тех, кто любил его и служил ему. Харальд стоял между заворожённым Орфанотропом и Великим Домоседом Исааком Камицесом, с его стальным взглядом; тело, лишенное жидкости, казалось таким лёгким, что Харальд не ощущал его бремени.

Люди ждали вдоль Месы, безмолвные, мокрые, бесцветная мозаика из десятков тысяч бледных, ошеломлённых лиц на фоне поглощающего свет фона грубых чёрных одежд и плащей. И всё же, проходя мимо, Харальд почувствовал и услышал некий подтекст, гул, подобный снежному каскаду с далёкой вершины, и понял, насколько опасной стала парализующая скорбь Иоанна. Почему Иоанн отказался позволить Цезарю появиться в процессии? Было очевидно, что люди, пришедшие проститься с императором, были растеряны, даже разгневаны. И это понятно. Кто их возглавит? Неужели Орфанотроф теперь предлагает короноваться вопреки всем законам государства, Бога и природы?

Косма Цинцуюцес стоял у простого порфирового саркофага, стоявшего слева от золотого алтаря церкви Бессребреников. Пылающий канделябр возвещал о воскресении. Гробовщики опустили тело в склеп. Паракоймомен снова вышел вперёд и возгласил: «Войди, Царь Мира, Царь Царей, Господь Господ зовёт тебя!» Он замолчал, пока церковь снова не стихла, и даже стало слышно, как шипят конфеты у алтаря. «Сними свою корону».

Патриарх Алексий вышел вперёд и снял с головы Михаила золото-жемчужную диадему. Он положил шлемовидный венец на шёлковую подушку, подаренную священником, и принял с другой подушки простую пурпурную шёлковую ленту. Он надел пурпурную ленту на лоб Михаила и трижды осенил ею меловой лоб усопшего. Затем он отступил назад, и мраморная крышка была опущена. Как только лицо императора, самодержца и василевса Рима навсегда исчезло из мира, которым он некогда правил, Иоанн повернулся и устремил свой тёмный, едва различимый взгляд на императорскую диадему.

«Лучше держись подальше, парень. Если они увидят нас вместе, то захотят, чтобы мы отвели их к Чок-Гейт сегодня ночью».

Синяя Звезда дернула Харальда за тяжёлый шерстяной плащ, втягивая его обратно в узкий, заваленный мусором переулок. Её высокий бородатый сын стоял позади неё, защищая её.

Харальд отступил назад, но выглянул из-за обшарпанного кирпичного угла дома. На углу улицы слева от него трещал костер, скрываясь от холодного моросящего дождя. Толпа, насчитывающая несколько сотен человек, безымянных и практически бесполых в своих рваных коричневых туниках, собралась вокруг костра, но не ради тепла. Звук был непрерывным бормотанием обсуждения, прерываемым периодическими вспышками гнева. Они задавали себе один вопрос: кто будет ими править? И они сами предлагали себе ответ, который и привел их на улицы: Иоанн. Имя было отрывистым эпитетом, выплеснутым с резкой пунктуацией на фоне всеобщей тревоги. Время от времени в воздух торчали деревянные посохи.

«Дело в том, парень», — сказала Синяя Звезда. «Джоаннес выкупил себе три дня отсрочки с помощью этой больницы. Но если пройдёт ещё одна ночь без того, чтобы пурпурнорождённая не объявила преемницу своего мужа, эти люди поймут, что Джоаннес намерен оставить императорскую диадему себе. Когда они это поймут, одна больница не удержит их от восхождения на эти холмы. И тогда сгорит не только Студион».

Харальд откинул голову и повернулся к Синей Звезде. По пути в Студион он видел не меньше двух десятков подобных уличных сборищ; он не был уверен, что эти люди будут ждать до завтрашнего вечера. Его внутренние разногласия продолжались. Почему бы не дать волю этой коллективной ярости, не использовать свою Великую Гетерию, чтобы сдержать императорскую Тагмату, и не очистить Рим от Иоанна и его сообщников-динатов? Но было несколько причин, почему нет. Прежде всего, с изгнанием предателя Мара и его людей и ужасным истощением его собственных верных сторонников в болгарской кампании, у него осталось лишь треть сил, на которые он мог рассчитывать в последний раз, когда обдумывал это уравнение. И в последний раз у него не было возможности увидеть, как его союзник готовится к битве. Он посмотрел на жалких негодяев с их посохами и камнями и понял, сколько этих невинных людей будет убито.

«Что ты будешь делать, мальчик?»

Харальд дал судьбе глупый ответ, но он мог почтить единственный ответ, который мог. «Если Иоаннис коронует себя императором, Великая Этерия под моим командованием осадит его в Святой Софии и потребует, чтобы он отказался от императорской диадемы. Я думаю, к нам присоединятся многие фракции императорской администрации». И в конце концов мы будем побеждены и убиты императорской Тагматой, молча заключил он. «Возможно, — предположил он с надеждой, а не с доказательствами, — что задержка Иоанниса вызвана искренним горем. Я никогда не верил, что Иоаннис способен на какую-либо любовь, кроме любви к власти, и всё же я верю, что он искренне любил своего брата. Каким-то странным образом его брат, похоже, был вместилищем всей любви и доброты, которые иначе были бы изгнаны из груди Иоанниса».

«Эта любовь теперь похоронена», — зловеще иронично сказала Синяя Звезда. Она чмокнула губами. «Но, возможно, он предложит этого Цезаря, чтобы скрыть свои амбиции. Поклянётесь ли вы в верности этому Цезарю?»

«Да, предполагая, что императрица его поддержит». Это тоже было под вопросом. Сама Зоя сказала Харальду, что считает цезаря слишком слабым, чтобы бросить вызов Иоанну. «Я думаю, что и Риму, и Студиту будет выгодно дать этому цезарю возможность противостоять своему дяде и служить своей пурпурнорождённой императрице и её народу. Я следил за восхождением цезаря внимательнее, чем многие, и вижу в нём гораздо более способного человека, чем другие полагают». Харальд снова был поражён параллелью между собой и Михаэлем Калафатом: как их обоих обвиняли в недостатке амбиций, и как судьба дала им обоим возможность доказать обратное.

«Способен, возможно. Но способен ли он на добро или на зло, мальчик?»

Именно этот вопрос только что задал себе Харальд, не без дурного предчувствия. Что это было? В тот день на амвоне в Святой Софии, когда их взгляды встретились? «Если он способен на добро, я буду служить ему, пока он не сможет служить народу Студиона. А потом вернусь к своему народу. Если же он способен только на зло, я буду считать его ещё одним счётом, который мне нужно будет уплатить, прежде чем я смогу покинуть Рим».

Синяя Звезда одобрительно кивнула. «Если Иоанн коронует Цезаря, мы подождем и посмотрим, что он готов воздать Студиону. Но посмотри сам, мальчик. Их терпение на исходе». Синяя Звезда высунула из-за угла своё пухлое лицо. Её дыхание клубилось в холодном, туманном воздухе. Она повернулась к Харальду и посмотрела на него, её глаза сияли мощью другого Рима, Рима, который не расхаживал в шёлковых платьях по мраморным дворцам. «У этих людей тоже есть счёты, мальчик».

«Это недопустимо!» — воскликнул Михаил Калафат, римский цезарь. «Мне сообщили, что погребение уже состоялось, а нам с дядей даже не предоставили чести осмотреть смертный ковчег нашего родственника и государя! Не думаю, что вы понимаете, в каком положении находитесь, камергер! Вы воспламеняете чело, которое вскоре озарится императорской диадемой!» Камергер плавно поклонился. «Должен сообщить вам, что Орфанотрофус Иоаннис скоро присоединится к вам. Он в пути». Он скрестил руки на груди и удалился.

«Теперь Орфанотроф соблаговолит присоединиться к нам, раз он завершил государственные дела!» Лицо Михаила было ярко-красным, глаза – стеклянными. «Кто здесь наследник, дядя? Кто вскоре получит корону, правящую человечеством?»

Константин схватил Майкла за плечи своими удивительно сильными руками. «Племянник! Племянник! Возьми себя в руки!» Майкл, казалось, был потрясён предостережением дяди, и его взгляд снова сфокусировался, словно он только что вышел из одного из трансов Абеласа. «Прости, дядя. Я совсем забылся».

«Послушай меня, племянник», – произнёс Константин с твёрдостью и властностью, которых никогда прежде не было в его голосе; словно императорская диадема действительно перешла с головы покойного императора на его голову. «У нас мало времени. Помни об этом, когда прибудет Иоанн: теперь он император. Если ты позволишь этой мысли покинуть твою голову, ты обнаружишь, что твоя голова покидает твоё тело».

«А как же наш секрет, дядя? Разве сейчас не самое время...»

«Сейчас наш секрет — всего лишь слиток, ожидающий молота ювелира. Нам предстоит пройти ещё много трудоёмких этапов, прежде чем этот кусок металла обретёт великолепную форму. Это первый шаг в этом процессе преобразования».

Майкл посмотрел на дядю, и лицо его выразило такое же замешательство, как у школьника, который ничего не понял из того, что сказал ему учитель, но который также знает, что его ждет плеть, если он не запомнит это. «Да, дядя, я доверяю тебе. Ты же знаешь, что я пойду по твоим стопам так же послушно, как если бы сам Христос шел передо мной». Он обнял Константина. «Спасибо, что спас меня, дядя. Я найду способ отблагодарить тебя».

Камергер прибыл мгновением позже. «Орфанотрофус», – объявил он. Иоаннис влетел в комнату, его искаженное лицо оставалось непроницаемым. Майкл с восторженным изумлением наблюдал, как Константин рухнул на колени перед братом, обхватил его ноги и осыпал бёдра поцелуями. Он понял намек, сам упал на колени и протянул руки Иоаннису. Глаза Орфанотрофуса, казалось, поглощали эту лесть; словно в тёмных глазницах медленно разгорался огонь.

«Брат. Племянник.» — Джоаннес жестом пригласил их встать.

«Рим теперь в наших руках, и всё же мы не можем править им без щедрого дара нашей опечаленной багрянородной императрицы». Он повернулся к Михаилу. «Племянник, иди к ней, поддержи её в горе. Напомни ей о клятвах, которые она дала своему приёмному сыну, и сам снова поклянись ей, приложив руку к святым мощам. Умоляй её поддержать тебя при твоей коронации императором. И попроси её немедленно объявить о своей поддержке своему народу».

Константин прочистил горло. «Мой уважаемый брат, правильно ли я понял, что на улицах назревает угроза восстания?»

Иоаннис злобно посмотрел на Константина и ничего не ответил. Он повернулся к Майклу: «Племянник, ты должен утешить нашу пурпурнорождённую Мать, прежде чем её охватит горе. И прокламация должна быть вручена до того, как народ сможет собраться завтра».

«Да, господин», — ответил Майкл без тени иронии. Он поклонился и отправился по своим делам.

«Келеусате». Евнух, облаченный в чёрное, поклонился и вышел, когда Майкл поднялся на ноги. Он едва узнал Зою. Её лицо было скрыто чёрной вуалью; видны были только глаза и несколько грубо остриженных прядей светлых волос, падавших на лоб. И глаза были глазами старой женщины. Майкл знал, что она, возможно, годится ему в матери; теперь её глаза могли быть глазами его бабушки. Его никогда не шокировала мысль о том, чтобы переспать с женой дяди, но теперь он не мог представить, как он вообще мог спать с этой старухой.

«Мой малыш», – прохрипела Зои голосом таким же усталым, как и её видимая душа. Майклу захотелось съёжиться, когда она подошла к нему. Он смотрел, как её руки в чёрных перчатках протягиваются к нему, и на мгновение подумал, не стали ли руки под ними сухими, потрескавшимися, покрытыми пятнами от старости. А потом подумал лишь: « Лучше эти руки, чем те, что будут держать меня в «Неорионе». К его огромному облегчению, Зои лишь по-матерински погладила его по вискам. «Мой малыш», – повторила она.

Зои указала Майклу на диван напротив; его снова охватило облегчение. «Я знаю, зачем ты пришёл, дитя моё». Теперь её взгляд казался сильным, внимательным, даже слегка чувственным. «Конечно, я одобрю тебя как нашего нового императора. В конце концов, ты мой сын – если не от чресл моих, то от моего сердца».

Майкл собрался с духом, готовясь сделать предложение. «Я знаю, что это чудовищно дерзко с моей стороны и непростительно оскорбительно для святости вашего горя, но душа моя молит меня спросить: возьмёте ли вы меня в мужья?»

Смех Зои, доносившийся из-под вуали, был нежным и в то же время слегка зловещим. «Я бы скоро устала от роли Иокасты при твоем Эдипе, сын мой». Зоя сжала руки в перчатках и положила их на колени. «Нет, я не хочу, чтобы ты был моим мужем. Но я поддержу твои императорские претензии за цену, не подразумевающую плотских обязательств. В обмен на мою поддержку я должна получить от тебя гарантию». Михаил кивнул, готовый предложить что угодно в обмен на её несколько неожиданный и полностью желанный отказ от его предложения. «Ты должен пообещать защитить меня даже от малейшего намёка на угрозу со стороны Иоанна. Помни, статус мужа пурпурнорождённой тебя не защитит. Помни, что у меня есть собственные значительные ресурсы при этом дворе. Если я хотя бы заподозрю интригу с Орфанотрофом, я откажусь от своего согласия на твою верховную власть и обрушу на тебя ярость моего народа».