«Может быть, они застряли выше по течению», — предположил невысокий варяг с толстой шеей и мальчишескими глазами цвета горного хрусталя.

Харальд восхищался преданностью варягов. «Они хорошие люди, — решил он. — Они заслуживают лучшего вождя».

Вождь печенегов внезапно вскочил на ноги, крича и жестикулируя, словно сидел у костра. Почти сразу же печенеги хлынули на ближайший корабль выше по реке от норманнов. Кровь, застывшая в ноющих конечностях Харальда, словно кристаллизовалась, и холодная вода мгновенно превратилась в лёд.

«Нам нужно двигаться!» — крикнул Харальд; он не стал объяснять, почему, и лишь отстранённо поинтересовался, зачем отдаёт приказы. «Если мы возьмёмся за руки и образуем кольцо, мы сможем вместе плыть, пока не доберёмся до скал!»

Красивый варяг быстро оценил ситуацию. Печенеги, словно трудолюбивые муравьи, уже сняли массивный корпус с катков и ползли к воде. «Это сейчас лучший план», — спокойно согласился он. В глазах его читалась боль, но не от страха, а от предательства. Хакон потерял нечто более ценное, чем всё золото Грикии, подумал Харальд.

Корабль едва не спустился на воду, не столько благодаря организованности, сколько численности и кровожадной ярости печенегов. Тринадцать локтей в ширину и пятьдесят локтей в длину, мчась по реке, это огромное речное судно должно было раздавить норманнов, как улиток. Отчаявшийся плот людей уплыл как раз в тот момент, когда нависший над ними корпус начал покачиваться.

Всасывание Днепра тянуло их с фантастической скоростью, но корабль, более мореходное судно, двигался быстрее. Бурлящая вода была прямо перед ним. Нога Харальда ударилась о скалу, но его ноги настолько онемели, что он едва это заметил. Голова Харальда ушла под воду, и вода хлынула в ноздри, словно сплошные льдины. Кольцо распалось. Нечувствительные ноги заскребли по коварному дну. Корабль промчался мимо; через несколько секунд серия приглушённых тресков возвестила о его гибели на скалах.

«Создай кабана!» — крикнул ярл Рёгнвальд. Строй вепря превратился в клин, вбитый в самое сердце врага. Варяги быстро нашли свои места. Ярл Рёгнвальд взялся за рыло, схватил Харальда за руку и поставил его на правом фланге; красавец-варяг занял ту же позицию слева от ярла. Незаменимый Глеб надёжно расположился в центре клина.

Вепрь осторожно двигался по колючим, пенящимся отмелям. Печенеги столпились на берегу, тыча копьями и размахивая саблями. «Следуйте моему ритму!» — прорычал ярл Рёгнвальд. Печенеги были всего в нескольких локтях от него. Голоса оглушительно кричали и внутри, и снаружи черепа Харальда.

«Быстрее!» — Ярл Рёгнвальд рванулся вперёд почти бегом. Его топор взмывал и опускался, словно топор дровосека. Харальд отталкивался щитом от толп печенегов, но словно зверь, которого он боялся, схватил его меч; он всё ещё не мог его поднять. Он изо всех сил пытался продолжать движение вперёд, несмотря на тяжесть щита. Он видел впереди усеянный камнями холм и пообещал себе, что если они доберутся до него, то выживут. Затем на холм посыпался ослепительно яркий металл. Не скандинавская сталь, а печенегские кольчуги и трофейные гуннские мечи. Печенеги привели с собой лучших пехотинцев.

Печенегская пехота ринулась вперёд, сминая своих менее бронированных товарищей о норвежского вепря. Клин быстро превратился в круг, отчаянную крепость щитов. Варяг с хрустальным взглядом получил копьё в свою толстую шею, описал топором последнюю отчаянную дугу и упал. Другой варяг поднял предплечье, которое печенежские сабли превратили в безжизненную красную тряпку. Ярл Рёгнвальд разрубил двух печенегов топором, отчего они покатились в кровавом тумане, но ещё трое прыгнули вперёд и вцепились в его щит, и ярл не смог их отбросить. Тонкие сабли закружились вокруг него, словно яростные, пронзительные птицы, и на его лице проступили длинные красные полосы. Копьё вонзилось в его кольчугу, и он упал.

Что-то ударило Харальда в грудь с такой силой, что лёгкие опустели, и он подумал, что потерял меч в темноте. Шум битвы был подобен сильному ветру, который не давал ему дышать. Его предплечье коснулось чего-то раскалённого добела, а лоб щекотал. Он изо всех сил оттолкнулся щитом, чтобы тот не раздавил ему грудь, но нечто большее оттолкнуло его. Всё, что он видел, – это кровь, не перед собой, а в памяти. Чёрно-красная кровь. Стиклестад. Тело начало леденеть. На мгновение он очень ясно увидел Элисеветт, а затем свою мать. Он упал, но не на землю, а в мощном спиральном падении в бездну собственного бытия, в мир духов, населённый мифическими тварями, обретшими реальность благодаря реальным ужасам Стиклестада. Здесь, в бунте в царстве плоти, Харальду предстояло сразиться с собственными демонами.

Харальд знал, что уже бывал здесь раньше. Это была тёмная, безликая равнина, продуваемая пронзительно-холодным ветром, который мочил и щипал глаза. Кто-то сказал ему, что если он остановится отдохнуть, то будет согрет вечно, но другой голос прогремел и приказал ему идти наперекор неистовому шторму. Огонь взорвался перед ним, но он был холоднее ветра и чернее обугленного угля. В безжизненной магме он увидел огромную зияющую чёрную пасть. Дракон. Ты можешь бежать, теперь, вечно, сказал он себе, но голос приказал ему остановиться, и существо обожгло его своим холодным, цвета обсидиана, пламенем. Он встал и встретил его лицом к лицу... Путешествие закончилось так же внезапно, как прерывистый сон.

Он проснулся от ледяных кристаллов на солнце. Стальной лёд. Печенег носил конический шлем в скандинавском стиле, стальная куртка обтягивала его коренастую грудь. Тело Харальда было одновременно жидким и железным, текучим, меняясь между этими двумя состояниями по какому-то бездумному, но сложному побуждению. Его меч наконец поднялся, унесенный циклоном из мира духов. А затем упал.

Рука с мечом и половина туловища печенега отсутствовали, а из зияющей раны хлестала кровь, словно разорвалось сердце.

Это не ярость, ясно подумал Харальд, а воля, катастрофическая необходимость, которая должна выплеснуться, словно грозовая туча, извергающая пламя. Его меч снова поднялся – уже не стальной, а стихийная сила, бившая, как крыло ворона, и рассекавшая, как коготь орла. Печенеги неумолимо отступали от ужасающего круга, который он описывал.

Рядом с ним всё ещё стояли три варяга, а Глеб прижался к его спине. Харальд наклонился и схватил ярла Рёгнвальда за воротник бирни, и в тот же миг увидел отряд закованных в доспехи русов, сражающихся на возвышенности, всего в шестидесяти локтях от него.

Прокладывая себе путь сквозь ряды печенегов, Харальд тащил ярла Рёгнвальда и повел остальных в безопасное место.

«Итак, мы убедились, что Александр не любитель романтических стихов». Взгляд Марии, полный зловещего очарования и голубых глаз, блуждал от Александра, молодого человека, сидевшего справа от неё, к Георгиосу, сидевшему слева. Её бархатистый язык скользнул по позолоченному краю её темно-красного агатового кубка. «А что ты думаешь о Дигенисе Акрите, Георгио?»

Джорджиос слегка вытянул свою упругую мускулистую шею, словно высокий, украшенный жемчугом воротник церемониальной мантии показался ему слишком тесным. У него были вьющиеся волосы песочного цвета, изящный греческий нос и странно невинные карие глаза. Его покрытый потом лоб блестел в свете огромного оловянного канделябра, парившего высоко над столом. Он нервно взглянул на друга, словно ища указания. Вечер оказался совсем не таким, как они ожидали. Они, конечно же, слышали рассказы о Хозяйке Мантии и представляли себе вечер сексуальной развратности, который в противном случае могли бы обеспечить только изъеденные оспой шлюхи Студиона, печально известных трущоб Константинополя. Вместо этого Хозяйка Мантии сбила их с толку строгими правилами приличия и изнурительной дискуссией: древние эллинистические философы, несколько религиозных ересей, которыми в настоящее время кишел город, и экономические возможности, открывающиеся благодаря возобновлению торговли с северными варварами; Ходили слухи, что в ближайшие недели из Руси может прибыть торговый флот. Теперь речь шла о литературе. « Дигенис Акрит» — популярный эпос, полный героизма и романтики, на дальних границах империи, где она граничила с сарацинскими халифатами и эмиратами.

«Я бы не сказал, что « Дигенис Акрит» — точное описание жизни на восточной границе», — нерешительно заметил Георгиос. Мария быстро пришла к выводу, что Георгиос ей нравится больше, чем Александрос, хотя последний обладал пронзительно-голубыми глазами и едва сдерживаемой похотливостью, которая ей нравилась. Но Георгиос, несмотря на свою нарочитую схолейскую развязность, обладал даром сомневаться в себе.

«Но правда и романтика — два совершенно разных качества», — сказала Мария. В отрепетированном порыве пятеро евнухов в шёлковых одеждах смахнули большие золотые супницы с десертными фруктами, разлили неразбавленное вино по агатовым кубкам и тут же исчезли. Тяжёлые бронзовые двери бесшумно закрылись за ними. «Если бы мы воспринимали только правду, мы были бы неспособны любить».

«Вы имеете в виду физическую любовь или духовную?» — спросил Александрос. «Возможно, духовная любовь и обманывает чувства. Но физическая любовь?» — осмелел он, вином ободренный, он позволил себе окинуть взглядом хозяйку. Она слегка приподняла тёмные брови и сосредоточила на нём взгляд; он почувствовал, как будто ток пронёсся от её глаз к его яичкам.

«Ты спрашиваешь, как обнажённые тела могут скрывать правду?» Мария криво поджала свои бледные, блестящие губы. «Но если бы влюблённый мог увидеть правду плоти своей партнёрши, её зачатие в женских недрах и её разложение в гниющую жижу, и следы жевания, выделений и выделений, которые плоть оставляет при переходе из одного состояния в другое, то, боюсь, мы все стали бы отшельниками, довольными одиночеством пустой кельи».

Джорджиос наклонился вперёд. «Но разве истина — это не то, что есть, а то, что было или будет?»

«Это просто состояние вещей. То, что не может победить время, не имеет истины».

«Значит, у красоты нет истины? Только тлен и смерть?» — нахмурился Георгиос.

Мария слегка наклонила голову. Её соболино-чёрные волосы были разделены пробором посередине и уложены по обеим сторонам головы; локоны были украшены жемчугом. «Платон считал, что красота пребывает вне вещи, в вечном состоянии. По крайней мере, так сообщает нам Пселл».

«Пселл?»

«Он один из эллинистов при дворе. Самый одарённый, я думаю. Он весьма увлечён этим Платоном».

«Эллинисты — еретики», — раздраженно заявил Александрос.

Губы Марии зависли над краем кубка. Словно укус змеи, её рука метнулась к Александросу. Полная доза вина ударила его прямо в лицо, он вздрогнул от неожиданности, вскинул голову и потёр глаза. Джорджос изумлённо уставился на него. Мария молча встала и подошла к Александросу. Она вытерла ему глаза льняной салфеткой. Через мгновение она рассмеялась изящным, мелодичным смехом. «Твоё одеяние промокло», — сказала она. Её зубы были словно идеальные жемчужины. Она расшнуровала одеяние Александроса и сдернула его до щиколоток. Джорджос встал, словно испуганный. Мария спустила льняные штаны Александроса и взяла его член в руку. Он почти сразу же встал. Другой рукой она схватила кубок Александроса и отбросила серебряное блюдо на пол; звон раздался резким эхом, словно злые духи насмехались над её смехом. Затем она натянула свой скарамангиум, обтягивающее платье из алого шёлка, до талии. Она села на край стола, раздвинула ноги и ввела Александроса в себя. Она ахнула и обхватила ногами его спину.

«Развяжи меня!» — дважды крикнула она Джорджиосу. Когда её скарамангиум расстегнулся, она накинула его на голову; под ним на ней ничего не было. У неё была округлые женские груди и нежная белая кожа, но в руках и ногах была какая-то атлетическая, почти подростковая гибкость. Ногтями одной руки она царапала пульсирующие ягодицы Александроса. Другой рукой она нашла руку Джорджиоса и прижала его дрожащие пальцы к своей обжигающей груди.

«У него повреждены жизненно важные органы». Глеб покачал головой почти в такт легкому покачиванию корабля на Днепре.

Харальд наклонился к ярлу Рёгнвальду и приподнял льняную повязку, которую они наложили на зияющую рану на животе ярла. Они дали ярлу выпить лукового пюре, и теперь, судя по запаху, органы действительно были проколоты. Ни один человек не выживал после таких ранений.

Ярл Рёгнвальд открыл глаза. Его зрачки были тёмными, словно уже затуманенными видением ожидающего мира духов. Он раздвинул туманно-голубые губы в мучительной попытке улыбнуться. «Аромат смерти», — сказал он. «Но я знал, что умру прежде, чем меня пронзит копьё. Третий дар Одина — пророчество».

Харальд схватил ярла за холодную, шершавую руку. Он чувствовал, что если заговорит, то выпустит наружу рыдания, сжимавшие его горло.

«Ты принял дар сегодня. Не так ли?» — Голос ярла был слабым, но по-прежнему властным. Его дела в Срединном королевстве ещё не были закончены.

Харальд боролся за контроль. Неужели он действительно попал в мир духов? Где закончился сон – ведь его встреча со зверем, несомненно, была сном, сном в невероятное мгновение сна – и реальность вернулась? И он точно так же вывел их из этого кольца смерти; другие люди видели это. И всё же эти последние мгновения на берегу тоже были частью его сна. Где закончился сон? И что окрасило в красный цвет пасть волка в тот момент неописуемого ужаса, красоты и ярости? Его разум или его рука?

Он не знал. Но да, это произошло.

Харальд наклонился к уху ярла Рёгнвальда. Это был их секрет, та связь, что свяжет их между мирами и за пределами времени. «Я встретил зверя. Я выстоял. Но, думаю, меня ещё ждёт испытание».

Ярл повернулся к нему, едва шевеля губами. «Всегда найдётся ещё один зверь, которого нужно убить. Когда последний зверь будет убит, время закончится. Я буду там, чтобы поднять меч против последнего дракона. Теперь я знаю, что ты тоже будешь там. Поэтому я умру счастливым».