«Брат Симеон, — сказал Константин, кланяясь черепу с открытым ртом, — эти документы убедили меня, что вся Римская империя вскоре будет обязана твоему скрупулезному отношению к истине».

«С этого момента каждый раз будет лучше», — прошептала Мария. «Это было начало». Её влажное тело прижалось к Харальду, и она поцеловала его в шею. Их ласки отличались от прежних, без внезапной ярости или изнурительного ритуала, которыми была отмечена их страсть в прошлом. Сегодняшний вечер был нежным и интимным, непринуждённым и трогательным. Они больше не цеплялись друг за друга в огромном водовороте судьбы, а просто чувствовали свою близость в тихой комнате.

Мария приподнялась на локте. «Я хочу дождаться нашего возвращения в Норвегию, чтобы выйти за тебя замуж», — сказала она. «Я хочу стать твоей женой на твоей земле, по твоему обычаю. Я хочу, чтобы Норвегия стала моим домом».

«Нет, я хочу жениться на тебе здесь так быстро, как позволит обычай. Я хочу, чтобы ты была в моей постели каждую ночь».

«Это неважно. Я буду жить с тобой. Как твоя любовница».

Харальд поднял голову и посмотрел на нее. «Ты хочешь сказать, что твоя православная церковь будет против нашего брака?»

«Нет, но они подвергнут тебя мучительным обрядам наставления в Единой Истинной Вере. Да простит меня Пресвятая Богородица, но я предпочту, чтобы твоё языческое тело было рядом со мной, чем чтобы ты пела в Святой Софии вместе со священниками. Я обвенчаюсь с тобой в твоей церкви. Это же церковь Христова, не так ли? Не думаю, что я хочу, чтобы этот Один благословил моё брачное ложе».

«Да. Мой брат оставил после себя сильную христианскую церковь. Возможно, мне придётся её восстановить, но мы поженимся как христиане».

«Итак, все решено».

«В Норвегии церкви очень маленькие. Дворцы ещё меньше».

Эта комната маленькая, а эта кровать ещё меньше». Они начали целоваться, простые поцелуи, перемежающиеся шёпотом, и постепенно снова занялись любовью. А когда закончили, то лежали так близко друг к другу, что, казалось, дышали друг для друга. Но между ними всё ещё оставались тайны.

VII

«Гетерарх». Иоаннис поклонился и жестом пригласил сенаторов снять промокший плащ Харальда. Холодный декабрьский ветер швырял капли дождя им в лицо, словно щебень. «Мне жаль, что сегодня неподходящий день для прогулок, но им от этого ещё хуже». Иоаннис кивнул на огромную толпу жалких, промокших нищих, столпившихся у входа в новый благотворительный госпиталь «Искупление мира». «Ты был прав, Гетерарх», — сказал Иоаннис, оглядывая промокшую, тусклую толпу. «Жаль, что Рим не мог долго страдать». Иоаннис взял Харальда под руку и повёл его по аркадному проходу на улицу. «Можно показать тебя им? Ты здесь в почёте с тех пор, как начал раздавать бесплатную еду в Студионе».

«И тебе будет полезно показаться со мной», – подумал Харальд. Идя рядом с монахом-великаном, Харальд взглянул на изуродованное лицо и вспомнил видение, явленное Иоанном в глубине пустой сокровищницы Болгаробойцы. Сможет ли Иоанн когда-нибудь найти в этом видении справедливый Рим, служащий всем своим гражданам? Маловероятно, и именно поэтому Харальду придётся разобраться с ним, прежде чем он – и Мария – смогут с чистой совестью покинуть Рим. Но император, несмотря на небольшую неудачу ранней осенью (несомненно, вызванную слишком поспешным возвращением к исполнению обязанностей после болгарской кампании), с каждым днём становился сильнее. Два дня назад он тренировался с воинами Великой Этерии, и казалось вероятным, что скоро вернётся в постель к жене. Возможно, император сможет придать видению Иоанна ту глубину, которой ему не хватало. Возможно, сам импульс таких жестов вынудит Иоанна изменить свою политику. Человек мог попасть в сети своих добрых дел так же легко, как и своих грехов. Харальд лелеял свою мечту: покинуть Рим, избежав кровопролития, которое последует за окончательным судом Орфанотрофа Иоанна.

«Ваш Гетерарх!» — прогремел Иоанн. Толпа обезумела от восторга. «Гетерарх! Гетерарх! Гетерарх!» — скандировали они, высоко размахивая руками. «Я ненавижу церемонии», — ворчливо сказал Иоанн, когда аплодисменты наконец утихли, — «иначе я бы что-нибудь устроил. А так, похоже, одного появления Гетерарха им вполне достаточно». Он увел Харальда с улицы. «Вы должны это увидеть. Я охотно признаюсь в греховной гордости. Это чудо. Ни одна грань врачебного искусства не осталась неотшлифованной, ни одно утешение для больных не было пренебрегнуто».

Иоаннис, за которым, словно побитые псы, тянулись непременные сенаторы, был встречен у входа в больницу многочисленным врачебным персоналом, включая полдюжины женщин в длинных льняных одеяниях. Иоаннис указал на длинный сводчатый коридор слева от себя. «Соблюдение приличия не позволяет нам посещать женские отделения. Но уверяю вас, они так же хорошо оборудованы и укомплектованы персоналом, как и мужские отделения, которые мы увидим. Само собой разумеется, наши женщины-врачи – большое утешение для больных своего пола, поскольку позволяют нашим пациенткам свободно обсуждать симптомы, свойственные их полу, и проходить обследование, не выставляя напоказ свои женские органы и свою природную хрупкость перед лицом противоположного пола». Харальду хотелось расхохотаться, открыто насмехаясь над внезапной заботой Иоанниса о женской хрупкости – в Неорионе таких гендерных различий не существовало, – но ему давно стало ясно, что Рим – это империя, построенная на словах и действиях.

Это также империя, построенная на поразительных знаниях и достижениях, подумал Харальд, когда главный врач, проницательный человек с длинной седой бородой и широко раскрытыми, обеспокоенными глазами, провёл их по палатам. Ряды кроватей – все занятые – с чистыми льняными матрасами и подушками, набитыми шерстью, а не соломой, и чистыми циновками на подметённом полу. Большинство пациентов были укрыты одеялами, а система гипокауста, такая же, как во дворце, подавала горячий воздух под пол, обеспечивая чистое, сухое тепло. Главный врач объяснил, что в разных палатах поддерживалась разная температура в зависимости от характера заболевания и того, какие жидкости способствовали возникновению симптомов.

Свита Джоаннеса остановилась у кровати мужчины с лицом, жёлтым, как сирийский шёлк. Главный врач указал на туалет, который был предоставлен этому человеку, такой же, как и всем пациентам: его собственная губка, раковина, полотенца и мыло для мытья, аккуратно разложенные у кровати; и ночной горшок, поставленный в изножье кровати. Помощник принёс главному врачу медный таз с кипящей водой, и главный врач тщательно намылил, ополоснул и вытер руки чистым полотенцем. Затем главный врач откинул ватное одеяло, приподнял халат жёлтолицего и надавил на его живот длинными, пытливыми пальцами. Он посмотрел на группу вокруг него. «Ревматиков ещё не эвакуировали», — сказал он. «Поскольку существует опасность, что они могут осесть в организме и попасть в сердце, я попрошу аптекаря, — он указал на молодого чернобородого врача, — выписать ему травяное слабительное». Главный врач встал и указал на одутловатого человека, спавшего через две кровати от желтолицего; другой врач, держа локоть мужчины над небольшой медной чашей, собрал кровь из разреза на сгибе руки. «Если слабительное не поможет, то нам придётся прибегнуть к кровопусканию, как, видите, там практикуют».

Шесть огромных палат, примерно на сотню коек каждая, занимали главные помещения больницы; в дополнительных помещениях размещались пекарня, бани, кухня и химические лаборатории для производства лекарственных снадобий и мазей. Была даже инструментальная комната, где сановникам показали точильный камень, искусно прикреплённый к вращающемуся токарному станку для тщательной заточки хирургических лезвий. Йоаннес наблюдал, как помощник хирурга затачивает небольшой стальной инструмент. Когда скрежет точильного камня стих, Йоаннес повернулся и прошептал Харальду: «Я начинаю понимать твою мудрость северянина, гетайрарх. Эти лезвия, — он указал на сверкающие ряды хирургических инструментов на верстаке, — сделают гораздо больше для обеспечения мира и стабильности Студиона, чем те лезвия, которые я использовал в Неорионе».

«Хочется верить, что ты усвоил этот урок, Орфанотрофус, — прошептал в ответ Харальд. — Ты избавишь меня от необходимости затачивать свой собственный клинок».

Джоаннес продолжал изучать безупречно отточенные скальпели. Но он кивнул в знак понимания.

«Наслаждайся этим, пока можешь», — сказала Мария. «Не подобает мужчине мыться с женой». Она игриво плеснула ему в лицо прохладной, но приятной водой.

«Возможно, это ваш обычай. Я заставлю королеву Норвегии сидеть со мной в сауне, пока она не покраснеет, как рак, а потом выведу её на улицу и сам обсыплю снегом».

«Я не хочу шокировать ваш народ».

Харальд притянул к себе её почти невесомое, парящее тело и почувствовал, как её горячая, шелковистая грудь, словно драгоценное масло, размазалось по его коже. «Итак, мужчина посвящает тебя в свои обряды, и ты вдруг стала женщиной, придерживающейся условностей, подобной госпоже Атталиетес».

Мария возвышалась над ним, словно морская нимфа, её влажная грудь мерцала на свету. «Тебе показалось, что ты прошлой ночью занимался любовью с Феофано Атталиетесом? Я беспокоюсь только о том, чтобы у моих детей не было дурной репутации матери».

Харальд крепко поцеловал её и представил себе королей, которых она родит ему и Норвегии: свирепых, могущественных, с пылом лидера и умом посредника. Королей, которые объединят силу Норвегии и Рима и, возможно, когда-нибудь будут править ими обоими.

Наконец Мария отстранилась и обняла Харальда за плечи; её ноги затрепетали над плиточным дном глубокого бассейна. «Меня беспокоит твоя реакция на последний вклад Йоханнеса в благосостояние подданных брата», – сказала она; его энтузиазм беспокоил её с тех пор, как он вернулся домой тем вечером с рассказами о вполне заурядном врачебном искусстве. «Он уже построил несколько таких больниц, обычно принуждая различных сановников финансировать их, и всегда в итоге присваивает большую часть оборотного капитала в свою казну, в то время как учреждение быстро превращается в жалкую богадельню. Или даже в бордель».

«Да, но так всегда было в районах среднего класса, где потребность в такой заботе не столь отчаянна. Поверь мне, маленький светоч, я не питаю иллюзий относительно характера Орфанотрофа. Но теперь, когда он протянул руки жителям Студиона, люди вряд ли позволят так легко отнять эти руки. И Император, я полагаю, почти достаточно в состоянии наложить свою печать на дела Империи. Иоаннис скоро окажется втиснутым и сверху, и снизу и вынужденным пойти на гораздо более радикальные уступки. Если Иоанниса можно заставить спасать жизни и дарить надежду, разве это не гораздо предпочтительнее жизней, которые будут потеряны, если я нападу на него? Возможно, я становлюсь слишком похожим на римлянина, но разве иногда не может лучшая месть быть достигнута простой угрозой мести?»

Мария позволила себе повернуться лицом к Харальду и обняла его другой рукой. «Думаю, тебе опасно полагать, что ты научился мыслить по-римски. Есть слои этого мышления, которые ты не понимаешь. И надеюсь, ты никогда не поймёшь. Я не разделю твоего оптимизма, пока император не признает жену, которая дала ему и его брату власть».

«Уверяю вас, это неизбежно. Можете ли вы пообещать не раскрывать это Её Величеству? Я не хочу, чтобы она узнала об этом, а потом обнаружила, что я ошибаюсь».

«Конечно, — рассмеялась она. — Вы — моё Величество. Она же просто Императрица».

«Я слышал, как Император обсуждал с одним из своих камергеров перевозку некоторых своих мантий в комнаты, прилегающие к зимним покоям Ее Величества».

«О, Богородица, благослови тебя», — сказала Мария. «Завтра я пойду в церковь, поставлю свечи на алтаре и помолюсь, чтобы это было правдой».

«Это значит, что тебе, возможно, скоро придётся её покинуть», — серьёзно сказал Харальд, глядя ей прямо в глаза. «Возможно, навсегда».

«Знаю», – сказала Мария, и глаза её уже наполнились слезами. «Но когда муж вернётся, я уже не буду так сильно ей нужна. К тому же, я слышала, как один венецианец обсуждал маршрут через франкские земли, который кажется гораздо безопаснее, чем тот, по которому ты шла через Русь. Думаю, мы могли бы как-нибудь вернуться туда паломничеством».

Харальд надеялся, что они смогут вернуться. Он не хотел уезжать, думая, что больше никогда не увидит Город Императриц. Он прижал голову Марии к своей. «Я верну тебя».

Мария прижалась носом к его щеке. «Ты понимаешь, почему я не могу оставить Зою, пока муж не вернётся к ней?» — спросила она, хотя они уже пришли к такому соглашению.

«Конечно, — сказал Харальд. — Я не уйду, пока этот вопрос не будет решён. Я также глубоко предан нашей императрице».

Мария крепко обхватила талию Харальда своими гладкими, сильными ногами и обвила руками его шею. «Позволь мне показать тебе кое-что», — чувственно прорычала она, — «что будет выше понимания госпожи Атталиетис».

Майкл Калафатес наблюдал, как слуга поливает его жареную баранину острым соусом гарос. «Дядя, надеюсь, ты доволен новым поваром. Полагаю, я ещё не рассказал тебе, как заразился его предшественник. Он утверждает, что заразу ему передала служанка. Поэтому он поселился в комнате рядом со святым Артемием и ежедневно ходит туда, чтобы покрыть больной орган воском, растопленным из лепёшек с изображением святого. Мне кажется, что лечение оказалось гораздо более мучительным, чем сама болезнь. В любом случае, я хотел бы, чтобы этот новый повар компенсировал тебе лишения, перенесённые в твоём невероятно тяжёлом и роковом путешествии. Хотя должен сказать, что никогда не видел такого здоровья и бодрости на твоём лице, мой дорогой дядя. Ты выглядишь прямо как император, окруженный блеском успешной военной кампании. Дядя, прости, если я продолжу. Ты даже не представляешь, как одиноко здесь без тебя». У нас на севере сейчас отвратительное время года. Подумать только, Антиохия всё ещё купается в осеннем сиянии.