Харальд услышал гул толпы и оглянулся на сцену. На месте Абеласа стоял карлик в чёрном одеянии. «Кто я?» — спросил карлик голосом, идентичным голосу Абеласа. «Абелас!» — раздался ответный хор. Карлик хлопнул в короткие ладони, словно аплодируя зрителям за этот подвиг узнавания. «Кто я?» Карлик взмыл в воздух, его чёрное одеяние развевалось, как столб дыма, а затем дым рассеялся, и на сцене появилась женщина, обнажённая, за исключением одного листка на лобковом треугольнике. Толпа захихикала. «Кто я?» — спросила женщина голосом Абеласа. «Абелас!» Женщина поклонилась и убежала со сцены; два огромных журавля поднялись с того места, где она стояла, захлопали крыльями и улетели в ночь. Толпа бурно аплодировала.

Харальд сделал большой глоток неразбавленного вина. Зрелищно, но объяснимо: недавно ему показали сложные гидравлические подъёмники, поднимавшие трон императора, и он держал в руке одну из механических птиц, когда-то околдовавших его. Абелас был волшебником, но волшебником механических трюков и ловкости рук. Харальд снова выпил, испытывая облегчение. Он опасался, что Абелас может иметь доступ к миру духов. К счастью, этого не произошло.

Органы на мгновение расцвели, и Абелас появился снова, невзрачный мужчина, возможно, лет под тридцать, в свободном белом скарамангиуме. Он поднял руки, приветствуя толпу, и змеи извивались вокруг его пальцев. Он стряхнул змей и в огромном кошачьем прыжке подскочил к столу Императрицы, почти невесомо уклоняясь от хлама из тарелок и кубков, танцуя ногами. Он встал перед леди Манганез и сильно наклонился к ней, словно бросая вызов и анатомии, и гравитации. Его волосы казались темнее, а чёрные глаза горели в свете свечей. «Кто ты?» — спросил он её.

Леди Манганес, привлекательная женщина с искрой в глазах, лукаво улыбнулась. «Анна Манганес», — сказала она с нотками приглашения и страха в голосе. Абелас взмахнул руками перед её лицом и сделал движение, словно вытаскивая её душу из тела. «Кто ты?»

«Саломея», – произнесла леди Манганес голосом, совершенно не похожим на её собственный. Она словно прислушалась к далёкой музыке и поднялась, покачиваясь и ударяя руками по воображаемым цимбалам. Затем она вскочила на стол и начала кружиться, всё быстрее и быстрее, и при этом её ноги не задели ни одного предмета. Абелас позволил ей продолжать ещё немного, а затем слегка коснулся её головы, после чего она остановилась и спустилась на своё место. Абелас снова наклонился к ней. «Кто ты?»

«Леди Манганес», — сказала она, пожимая плечами.

Абелас перепрыгнул через стол и встал перед Харальдом, воплощая ужас, который испытывали все за столом. Харальд на мгновение взглянул на Марию и увидел, как она прикусила губу; возможно ли, что она сама подстроила этот трюк? Харальд поклялся сопротивляться любому колдовству, которое Абелас использовал, чтобы ввести в транс; он слышал о старухах из Бьярмаланда, провидицах, обладающих подобной способностью управлять чужим разумом. «Кто ты?» — спросил Абелас. Харальд встретился с яростными глазами, чёрными и смертоносными, как раскалённая смола. «Гетерарх», — ответил Харальд. Руки закружились, и Харальд увидел, как вокруг него, словно дюжины сверкающих мотыльков, мелькают кольца. «Это руки, свет, который всё принуждает», — подумал Харальд. Он сосредоточился на глазах Абеласа и отвлёк своё сознание от его быстрых пальцев. «Кто ты?» — глаза Харальда многозначительно сверкнули на Абеласа. «Гектор», – сказал он, чтобы не портить представление волшебнику. Он пытался придумать какой-нибудь трюк, когда Абелас склонился над ним и положил руки на плечи Харальда. Оба вздрогнули от толчка. Взгляд Абеласа отступил назад, а затем, словно стрелы, вонзился в душу Харальда. « Этот человек знает меня, – с полной уверенностью сказал себе Харальд. – Этот человек знает, кто я. Не просто это, а всё, чего я даже не знаю». Абелас пьяно кивнул, словно утверждая истину настолько ужасную, что она даже его самого заставила потерять сознание. Долгое время Харальд и Абелас оставались запертыми в танце судьбы. Затем иллюзионист наклонил голову, словно собираясь поцеловать Харальда в щеку. «Мы оба – торговцы судьбой», – прошептал он Харальду хриплым, испуганным голосом. Он отскочил и выпрыгнул на сцену. «Гетерарх предложил подходящую кульминацию моему видению», — заявил он всей толпе.

Канделябры над сценой начали вращаться, сначала медленно, потом так быстро, что уследить за светом было головокружительно. Абелас исчез. Его голос, казалось, доносился откуда-то сверху. Медленно, в завораживающем ритме, он начал историю Сотворения мира. На сцену вышли почти обнажённые мужчина и женщина, и было очевидно, что они всего лишь актёры. Свет отвлекал, кружил. Вокруг Адама и Евы появились существа и листья, каким-то образом механически вытолкнутые на сцену. Затем над зрителями пролетела рыба, слишком яркая, чтобы быть птицей в каком-либо обличье или даже фонарём; многие указывали на неё и смотрели. Персонажи на сцене исчезли в миге мерцающего света, но некоторые образы задержались, словно призраки, ещё на мгновение.

К огням вращающихся канделябров присоединились другие огни, и все они пришли в движение. «Идите до конца», — сказал Абелас. Харальд не заметил, как жена сенатора застонала и упала в обморок всего в нескольких рядах от него. Большая часть последовавшего за этим события явно представляла собой впечатляющее представление Откровения: снятие семи печатей, звук семи труб, всадники рока, агнец, звери и обнажённая блудница. Однако мелькали и менее существенные вещи, огромные пожары и звезда по имени Полынь, которая, казалось, долго сияла над сценой, уничтожая всё внизу.

Наконец сцена снова опустела, и появился один Абелас. Он потянулся к вращающимся огням и начал описывать Новый Иерусалим. Его руки, казалось, ткали гобелен с изображением жемчужных ворот и улиц из прозрачного золота; толпа ахнула, словно его руки и вправду возводили этот чудесный город у них на глазах. Харальд видел лишь сверкающие кольца Абеласа. Затем Абелас произнёс: «Я – Альфа и Омега», и Харальд больше не мог погасить огонь в сложенных чашей ладонях Абеласа; пламя разгоралось, превращаясь в огромный золотой мерцающий шар, который, казалось, поглотил весь двор; голоса вокруг него закричали хором, и Харальд понял, что все они разделяют это видение. Свет внутри шара стал ярким, почти ослепляющим, и Харальд вспомнил, что прошептал ему Абелас – не то, что он услышал, а то, что было сказано шепотом, когда он сам этого не осознавал. «Ищи дракона», – сказал голос. Тёмная точка, словно чёрная звезда на фоне золотого неба, росла, пока её огромные крылья не расправились над шаром света, словно обсидиановый купол. Он ощутил холодный порыв смерти, и яркий свет исчез.

Харальд покачал головой. Видение растворилось в реальности: освещённые свечами столы и шёлковые сановники. Где он был? Абелас ли очаровал его с того момента, как их взгляды встретились? Сцена погрузилась в полную темноту, и Абелас исчез. Толпа лихорадочно рассуждала и пересказывала чудеса, которые показал им иллюзионист. Мужья ухаживали за женщинами, упавшими в обморок, двое мужчин чуть не подрались из-за чего-то, а многие просто сидели в пьяном, ошеломлённом изумлении. Тут Харальд понял, что Мария плачет.

Константин протёр глаза. Масляная лампа отбрасывала жуткие тени на каменные стены скриптария; будь он робким, ему, вероятно, почудились бы демоны, ползающие по этому месту. А так демонами были сомнения, роившиеся в его голове. Он закрыл том архивов, с которым только что закончил работать; из-под деревянных переплётов поднялось облачко пыли, словно маленький джинн, вырвавшийся наружу. Он оглядел полки, надеясь, что что-то упустил. Нет, он просмотрел их все и ничего не нашёл. Он подумал о том, сколько уже времени и куда он пойдёт утром. Всё это казалось таким многообещающим: взгляды монахов сегодня днём. Вот что было не так. Они, конечно, слышали об этом человеке, но здесь не было никаких записей. Нет, это то самое место. Он мог нанять солдат в Кесарии, вернуться и потребовать от монахов сотрудничества. Он, конечно же, мог договориться о займе, чтобы заплатить наёмникам. Внезапно тени начали его беспокоить. Если братья солгали, здесь небезопасно. Он вздрогнул и вспомнил, что всё это время держал своего мула привязанным к лестнице.

Константин нервно пробирался по темным галереям. В какой-то момент он достиг тупика и на мгновение подумал, что запаникует. Гробницы. Он ненавидел находиться внутри этих скал. Он добрался до часовни и был вздрогнул от рычания. Нет, храпа. Монахи действительно спали до того, как святилище Господа было завершено, но они спали рядом со своей работой. Константин прокрался наружу, поставил лампу на выступ и осторожно спустился по лестнице в то, что казалось колодцем тьмы. Добравшись до основания шпиля, он взглянул на свет на скальном балконе над собой и решил, что должен вернуться наверх и рискнуть спуститься вместе с ним; иначе он был слеп в этом странном и теперь кромешной тьме потустороннего мира. Затем он оглядел основание лестницы и понял, что его мул исчез.

Константин с трудом поднялся по лестнице и достал лампу. Но, отправившись в путь пешком, он быстро пожалел, что вернулся за ней. Тени, плясавшие вокруг него, среди шпилей, были страшнее любого блуждания в темноте. Куда он шёл? Наверняка где-то есть гостиница или какие-нибудь сенобиты, которые не спят; он заплатит им за приют. Если бы только он мог увидеть свет.

Холодная вода словно вытекла из кишечника Константина. Кто там был? Те же воры, что украли его мула? Константин отбил лампу, словно мечом, вонзил её в каменистые складки у основания конуса. Он увидел, как красные, дикие глаза исчезают в ночи. Дикие псы, возможно, даже более свирепые, чем воры. Теперь ему придётся взять кредит в Кесарии, чтобы оплатить дорогу домой, как только он вернёт деньги владельцу мула.

Снова скрежет. Константин оглядел землю в поисках хороших камней, чтобы бросить в собак; почему он хотя бы не взял посох? Черное пятно вырвалось из тени и перехватило ему дыхание. Его лампа пролилась, и горящее масло разлилось по камням. Руки вцепились в плащ и нащупали кошелек. Он покатился в пыль, жадно хватая ртом воздух, руки теперь молотили его по голове. Он заставил себя встать на колени и отбиваться пухлыми кулачками, вызывая приглушенные стоны у своего нападавшего. Двое мужчин, совершенно незнакомые и практически невидимые друг другу, обменивались ударами в угасающем свете пролитого масла. Грудь и руки Константина горели от усталости, но он продолжал размахивать руками с неожиданной силой. Нападавший скрылся, грохочущая тень растворилась в ночи.

Константин стоял на коленях, жадно глотая сухой, пыльный воздух. Голова болела, в висках стучало от прилива крови. Даже в отчаянии он услышал шаги за спиной и резко обернулся. Над ним нависла фигура, и он взглянул на её лицо в последних мерцающих отблесках пролитого масла и закричал.

«Он наводит транс, словно прорицатель», – сказала Мария. «Это обычное дело. Его мастерство в том, что он может заставить увидеть это сразу сотни людей. Он изучил пути разума и то, как заставить разум видеть то, что он хочет видеть. Он ведёт ваш разум к его собственным фантазиям. Но большая часть того, что вы видели, – уловки, чтобы сделать вас восприимчивыми к последней иллюзии». Мария протянула руки через маленький столик с десертом и сжала руки Харальда. Зоя расставила столы по всему крыльцу своей виллы, а также на террасах, спускающихся к Босфору. Весь склон холма мерцал в свете свечей, словно миниатюрный город; лестницы, отмеченные светящимися шёлковыми фонарями, были сверкающими бульварами. Луны не было, и море было тёмно-чёрным.

«Тем не менее, ты плакала, увидев то, что увидела». Харальд подумал, не увидела ли она новое видение его судьбы. Или, может быть, своей собственной.

«На то, что я позволила себе увидеть. Я видела огонь и ворона, потому что мне снились эти вещи. Потому что я боюсь за тебя. Не потому, что они произойдут, а потому, что я забочусь о тебе. Потому что я…» Она замолчала, пропущенные слова были очевидны. «Ты видела дракона в конце, потому что это твой скандинавский миф. Но ты единственная, кто его видела. Мы все видели свет Нового Иерусалима, потому что все мы были в Матери-Церкви, и Абелас убедил наши умы увидеть его снова. Абелас очень одарён, некоторые говорят, опасно одарён. Ты знаешь, что его сопровождали на корабль его собственные аллеманские стражники, и он уже отплыл в темноте? Он боится, что люди, видевшие ужасные вещи, попытаются убить его. Церковь хочет убрать его с дороги, потому что он подвергает сомнению правдивость чудес. И он, вероятно, сойдёт с ума в течение года. Я бы сказал, что его искусство скоро будет утрачено, и даже хронологи будут слишком напуганы, чтобы записать все, что мы видели».

Харальд схватил Марию за руки. В её словах об Абеласе, как она выразилась, прозвучал «отголосок истины». Но если Абелас обладал даром прорицателя или прорицателя, он, без сомнения, мог видеть сквозь время. И он знал Харальда, видел его рождение, видел его смерть, видел, как последний дракон летит в конце времён. И, возможно, подумал Харальд, Абелас увидел мою душу без маски.

«Он знал тебя, не так ли?» — спросила Мария. В глазах Харальда отразился шок. Мария тоже была одарённой, возможно, даже опасной. Харальд пожалел, что Зоя оставила их одних. Сейчас он чувствовал себя неуверенно рядом с ней; в свете свечи она была уже не той подругой, которую он полюбил долгими летними вечерами. Она была той возлюбленной, которую он знал этими бесконечными ночами. Он знал, чего она хочет: раскрытия тайны, разделявшей их ищущие души, и всё ещё не мог дать ей этого. «Нет». Харальд не мог смотреть на неё. «Он меня не знал».

Мария опустила глаза, и её тонкие тёмные ресницы, казалось, пытались сдержать слёзы. Когда она снова подняла взгляд, на её лице отразилось что-то вроде трагического принятия. «Смотрите, — сказала она, — они собираются танцевать».

Танцовщицы, группа из двадцати прекрасных молодых женщин, одетых почти так же, как Мария, но в более яркие и менее дорогие шёлковые шёлки, образовали кольцо, сцепив руки в непрерывную цепь. Под музыку флейт и цимбал они начали покачиваться, сначала чувственно покачивая бёдрами, а затем, вовлекая в танец всё своё тело, плавно двигая руками и отточенными движениями ног. Постепенно они перешли к всё более сложным, неистовым ритмам, добавляя движения друг к другу, пока кольцо не закачалось, не закрутилось и не закружилось, словно волчок, способный бесконечно менять свою форму.