«Я теряю сознание», – пробормотала Феофано, которая казалась такой же бледной, как разъяренный бык. Она подтолкнула спутницу и кивнула в сторону позолоченного лица Никифора Аргира. Быстро щёлкнув пальцами, она выстроила перед собой евнухов и фрейлин, одетых в белый шёлк, в сверкающую перламутром стену, чтобы этот горделивый купец не попытался к ней приблизиться. Она могла бы задушить своего мужа Никки за то, что он имел с ним дело, но, по крайней мере, с этим покончено. По крайней мере, её ребёнка, Игнатия, не заставили жениться на одной из незаконнорождённых дочерей этого отвратительного купца. «Я истекаю кровью за нашу Империю!» – взорвалась Феофано. «Видишь, или демоны посланы испытать моё несравненное благочестие!» Она закивала круглой, жирной головой, отчаянно покачивая. «Вот же скотина! «Тавро-скифский негодяй! Он в костюме конюха и с императорским гербом на груди!»

«Он… он… довольно красноречив», – робко, но всё же с самоубийственным видом предложила жена сенатора Скилицы. «Он… он… спас нашего императора». Феофано повернулась к мадам Скилице, словно палач. «Женщина, – проговорила она язвительным голосом, – конь императора тоже служил ему в битве. Мы не приглашаем коня гулять среди дам древнего и знатного рода, и мы не считаем животное «красноречивым» только потому, что оно может трижды топнуть копытом, когда его хозяин произносит слово « три». Я предлагаю тебе, женщина, посвятить икону Матери-Церкви и молиться Пресвятой Богородице, чтобы она избавила тебя от твоего неподобающего сочувствия к дикарям».

«Полагаю, твой наряд вызвал гнев Феофано Атталиетис», — сказал Никифор Аргир Харальду; они стояли достаточно близко, чтобы уловить несколько слов из восклицаний женщины. Харальд надел на бал у императрицы новый, вызывающий споры мужской фасон: тунику до бёдер и чулки. «А может, дело просто в твоём светлом цвете лица». Аргир указал на Феофано среди кучки болтливых жён сенаторов. «Ты понимаешь, что я могу устроить так, чтобы ты владела этой жирной свиньёй ещё до конца вечера?»

Харальд рассмеялся: «Я бы отдал тебе всё своё состояние за привилегию не владеть этим».

Аргир театральным жестом обвел взглядом обширный внутренний двор виллы императрицы; площадь с колоннадой была заполнена разнообразными столами, сценой, фонтанами, утопающими в подносах с деликатесами и серебряными кувшинами с вином, и сверкающей толпой из сотен сановников, сверкающих шелками и драгоценностями, на фоне которых бледнела императорская коронация. Капюшоны и жемчужные воротники обрамляли мясистые щеки вельмож, а шелковые зонтики в руках евнухов в униформе защищали раскрашенные лица их дам от солнца, уже скрывшегося за возвышающимся перистилем двора. «Здесь больше предрассудков, чем золотых серег», — сказал Аргир. «Дхинаты нечистой крови – или так они думают – смотрят свысока на дхинатов, имеющих армянина или перса в роду, но любой дхинато из восточных фем смотрит свысока на дхинатоев из западных фем, и все дхинатои смотрят свысока на такого торговца, как я, хотя я мог бы купить любого из них. Само собой разумеется, вы, варвары, не заслуживаете уважения. Затем идут евнухи, которые считают себя выше всех, кроме другого евнуха, занимающего более высокую должность. Священники же смотрят свысока на монахов, считая их немытыми дикарями, а монахи – на всех остальных грешниками. Гражданский чиновник презирает военного, и, конечно же, военный презирает всех, кроме сельджукского воина, которым он тайно восхищается. Эллины при дворе считают всех остальных необразованными грубиянами, а все остальные – их напыщенными язычниками-болтунами. Чудо, что в Риме вообще хоть кто-то разговаривает с кем-то ещё. Аргир огляделся и наклонил свой золотой кубок в сторону перистиля. «Твой друг пришёл. Тот, кто действительно поднялся выше всего этого».

Шум был слишком сильным, чтобы расслышать комментарии Марии, но она явно произвела фурор в толпе. Харальд гадал, какое новшество станет отличительной чертой её наряда, ведь её греческий костюм уже вдохновил множество подражаний. На этот раз она была одета в форму танцовщицы, только её короткая туника до бёдер была сшита из вышитого белого шёлка, а длинная нижняя юбка – из прозрачного шифона с разрезом до талии. Вид её едва прикрытых ног вызвал у Харальда тошноту. Мысль о том, что он так сильно её желает, пугала его.

«Гетерарх, ты когда-нибудь думал о том, чтобы взять в жены нашу Елену, нашу Марию?» Аргирус настороженно посмотрел на хмурого Харальда. «Надеюсь, я не злоупотребил нашей дружбой».

«Нет. Я... думал об этом».

Мария пробиралась сквозь толпу, сверкая зубами от многочисленных комплиментов и приветствий, а голубые глаза с вызовом смотрели на неодобрительно настроенных матрон-динатоев. К тому времени, как она добралась до Харальда, за ней последовала группа молодых женщин и их фрейлин, горящих желанием увидеть женщину, которую так яростно осуждали их родители. Мария приветствовала Харальда и Аргира с безупречной формальностью, кивнув и представив свою фрейлину. Но затем она взглянула на Феофано Атталиетис и сверкающих сенаторов и положила руку на руку Харальда. «Я должна представить вас жене нашего выдающегося сенатора», — сказала она. «И тебя тоже, Никифор Аргир».

Ничто, даже целая толпа её прислужниц, не могла спасти Феофано; церемониальный титул Марии, Владычицы Одеяний, уступал лишь величию рожденной в пурпуре Августы и, конечно же, званию Императрицы. Мария представила гостей перед этой вздымающейся, почти апоплексической женщиной. Феофано, подчиняясь собственному строгому чувству этикета, вынуждена была прохрипеть «Гетерарх» и «Господин» двум недочеловекам. Довольная, Мария увела Харальда и Аргира. «Она испытает муки проклятия, когда увидит, что вы сидите справа от Императрицы». Харальд почти окаменел. «Конечно, — объяснила Мария, — я всегда слева от Императрицы, а вы — напротив меня». Харальд подумал о том, насколько мал стал Рим.

«Кажется, тот, кого ты ищешь, никогда не покидал Кесарии, брат мой», – произнёс монах, глаза его покраснели, а лоб нахмурился от усилий, прилагаемых, чтобы рисовать глубоко внутри этой скальной… гробницы. Другого слова не подобрать, подумал Константин. Однако первобытный пыл художника превратил каменную часовню в первобытный рай, где блистательные многоцветные апостолы парили в искусно высеченных нишах, а Вседержители в золотых нимбах смотрели вниз с гладкой, идеально очерченной апсиды и купола. Резкий запах свежей краски бросал вызов вездесущему запаху известняковой пыли.

Константин поблагодарил монаха, оставил ему медный фоллис из своих скудных запасов монет и, наклонившись под аркой, вошел в быстро надвигающиеся, все еще обжигающие каппадокийские сумерки. Отчаяние вернулось. Он уже посетил полдюжины крупнейших часовен, и предположение о том, что Хартофилакс остался в епископстве Кесарии, начало приобретать все большую достоверность, хотя Константин уже убедился, что в епископских архивах о нем нет никаких записей. Осталась лишь одна большая часовня, о которой могли быть какие-либо важные документы. Константин устало оседлал своего хриплого мула.

Коварные тропы между конусами теперь были заполнены монахами, спешащими добраться до своих святилищ до наступления темноты. Этот город монахов привлек обычное городское зло; Константин видел, как мирское «духовенство» этого места пряталось в тенях или просто безмятежно спало в тени, ожидая наступления темноты, чтобы совершить свои таинства нападения и воровства. Константин определил последнюю часовню, и когда он достиг широкого основания шпиля, то услышал признаки расширения, происходящего внутри конуса. Он с трудом поднялся по шатающейся деревянной лестнице — его руки уже покрылись волдырями — и перелез через край крыльца. Шум был оглушительным, и пыль, словно горячий тальк, ударила ему в ноздри. Константин плотно затянул вуаль вокруг носа и рта и вошел в единственный дверной проем.

Внутри, сквозь красноватый покров, виднелись монахи с голыми по пояс; они били по железным долотам тяжёлыми молотками, словно обречённые на ад. Монах, орудуя напильником, шлифовал поверхность одной из целого ряда колонн, высеченных этими людьми из цельного камня. Звук молотков причинял настоящую физическую боль ушам, а у Константина болела голова. Один из братьев крикнул на него сквозь грохот.

«Как я могу помочь тебе, брат!» Монах был силён, как борец, и пот, пожелтевший от известковой пыли, покрывал всё его лицо и бороду. Он сделал знак одному из братьев принести Константину воды. У монаха, принесшего глиняный кувшин, были тёмные, яростные глаза; полоска ткани была обмотана вокруг середины его лица, прикрывая щели, где раньше был нос. Константин не обращал внимания на грозное лицо и жадно пил из деревянного ковша безносого.

«Непрестанно дело Господне!» — кричал монах, перекрикивая непрестанный шум. «Не сомкну очей моих во сне и висков моих в дремоте, пока не найду прибежища Господу, жилища Вседержителю Иаковлеву!» — гремел монах, цитируя Псалмы.

У Константина не было причин для воодушевления: даже самый недалекий монах знал Псалтырь наизусть. Он крикнул в блестящее от пота ухо монаха: «Я ищу Хартофилакса, бывшего жителя Прота! Он приходил сюда лет пять, а может, и шесть назад».

В глазах монаха мелькнуло узнавание. Он знаком велел братьям прекратить стучать. Но его слова разочаровали. «Хартофилакс Прота, говоришь?» Монах покачал головой и отжал засохший пот с бороды. Тем не менее, Константин заметил, что другие монахи, похоже, выдали некую осведомленность; взгляд безносого монаха отвелся от изучающего взгляда Константина. «Ну, конечно, у нас есть архивы, восходящие к временам Григория Нисского. Можете с ними ознакомиться». Он жестом велел безносому монаху указать Константину дорогу.

Безносый монах зажёг свечу и провёл Константина через узкие галереи, а затем по резной лестнице в комнату, довольно хорошо освещённую двумя небольшими квадратными окнами. Константин вздохнул; скальный скрипторий с единственным покрытым пылью письменным столом – видимо, здешние монахи больше интересовались произведениями из камня, чем пергаментом – был заставлен полками, полными пыльных снопов, многие из которых были переплётены в древние деревянные обложки. Он задержится там до поздней ночи после и без того изнурительного дня. Но что-то подсказывало ему, что важно начать.

«Если он поскользнется, — сказала Зои, наклоняясь вперед на своем золотом троне и указывая на покрытого маслом акробата, выступающего на шесте, установленном в центре стола, — то леди Манганес получит в свое распоряжение практически голого мужчину».

«Да», — сказала Мария. «Интересно, попросит ли она полить его соусом гарос?»

Зоя рассмеялась и подняла свой фужерный, алый бокал. Харальд испытывал к ней одновременно и глубокую жалость, и глубокую преданность. Боль от затянувшейся разлуки с мужем отражалась в какой-то тревожной тьме вокруг её голубых глаз; было ясно, что она надеялась на появление императора и удивление. И всё же, несмотря на то, как жестоко с ней обошлась любовь, она явно не завидовала Марии и Харальду за их долгие, полные обожания взгляды. Вместо этого она изобразила милостивую посланницу Афродиты; она даже заставила замолчать вукалой и орган и произнесла тост за любовь, явно намекая на пару, сидящую рядом.

«Что ж, — сказала Зои, и в её голосе, полном решимости подарить радость другим, прозвучало лёгкое разочарование. — Я всем дала чаевые, выпила за всех, кто этого заслуживает, послала им достаточно обнажённых грудей и ягодиц акробатов, чтобы изобразить сорок мучеников Севастии» — мучеников, о которых идёт речь, заставили раздеться и стоять в снегах Руси, пока они не погибли, — «показала им новейших зверей из Инда, снабдила их неустанными хоралами и успешно заказала пантомиму связи Ариадны и Тесея, настолько откровенную, что, по-моему, леди Атталиетис расколола свой скарамангиум в порыве экстаза и негодования. Думаю, я смогу превзойти себя, только приказав нашему иллюзионисту начать».

Мария обняла Харальда за стол и наклонилась к нему. Вино слегка её очаровало, но эффект был очаровательным. «Ты должен рассказать мне, что ты видишь», — сказала она. «Некоторые люди ничего не увидят, некоторые увидят что-то другое, многие увидят одно и то же. Интересно сравнивать».

Зоя коснулась руки Харальда. «Представь себе, что это сон наяву. Не пугайся. Когда ты увидишь это в первый раз, если увидишь, то можешь подумать, что тобой овладели ангелы – или демоны – настолько это чудесно». Она тепло и мечтательно улыбнулась ему. Харальд откинулся назад, напряжённый от предвкушения, несмотря на вино. Он многое уже видел в римской магии. Теперь он увидит то, что сами римляне считали магией.

Сцена представляла собой конструкцию из позолоченного дерева, воздвигнутую в восточной части двора, сразу за столом императрицы. Это было практически отдельно стоящее здание с высоким сводчатым потолком, с которого свисали три замысловатых канделябра, заливая сцену внизу интенсивным золотистым светом. По команде Зои заиграли органы, и столы, полные посетителей, затихли в ожидании. На сцену, шаркая, вышел старый, сгорбленный рабочий. Необъяснимым образом рабочий мгновенно исчез, и на его месте появился гораздо более высокий мужчина, молодой и красивый, в свободном чёрном скарамангиуме, похожем на монашескую рясу. «Кто я?» — спросил мужчина голосом, звучащим как голос глашатая, но в то же время казавшимся разговорным, словно он сидел напротив.

«Абелас!» – закричали несколько юношей и девушек, очевидно, видевших выступление этого человека раньше. Абелас прислушался к своему имени, а затем закружился, словно циклон, а когда он снова затих, его лицо стало белым, как труп, и было усеяно блестящими нитями свежей крови, стекавшими с его густых черных волос. «Кто я!» – пронзительно крикнул он и снова закружился. На этот раз, повернувшись к зрителям, он оказался старым рабочим. Он начал шаркать со сцены. Затем вспыхнула молния, и стая белых голубей пронеслась над сценой и унесла Абеласа, оставив лишь туман на месте, где он только что был. Это было невероятно; Харальд видел, как птицы, по крайней мере дюжина, перенесли Абеласа через крышу виллы в ночь.