«Богородица». Константин больше не мог сдержаться при виде библиотеки. Богородица! Здесь можно было получить прибыль, просто продавая золотые, серебряные и костяные переплеты книг, украшенные драгоценными камнями, не говоря уже о ценности рукописей. Малейну, должно быть, срочно нужны деньги, предположил Константин.

«В самом деле, в самом деле, Ваше Преосвященство». Малеин смахнул пыль с позолоченного скриптория; его покрасневшие глаза вдруг наполнились энергией – и жадностью – барсука, созерцающего гнездо полевой мыши. «Возможно, не самая обширная библиотека за пределами нашего города Императрицы или вашей Антиохии, но определённо самая богатая. Да, Ваше Преосвященство, даже неграмотный вскоре узнал бы о прелестях рая, если бы приобрел эти тома!» Малеин чуть не рухнул от своего хриплого смеха и сопутствующего ему кашля.

«Что это?» — холодно спросил Константин, указывая на слегка приоткрытую раздвижную дверь в западной части библиотеки; он решил рассмотреть это предложение отдельно. Конечно, были и детали: нужно было учесть стоимость доставки этих предметов и оплату услуг необходимых агентов в Константинополе.

«Это…» Малеин помолчал и пожал плечами, словно желая сказать, что правда не может его ранить. «Вот в этом, Ваше Преосвященство, и заключается источник великой тайны Прота и, могу добавить, причина, по которой эти богатства ждут, чтобы их схватили за милость блудницы».

Константин с трудом приоткрыл дверь и протиснулся в проём. Комната освещалась единственным окном, выходящим на изысканный золотой фонтан. Константин с недоверием смотрел на груду разбросанных документов; казалось, кто-то вытащил всё содержимое императорского бюро и просто свалил его в эту маленькую комнату. Над стопкой пергамента возвышался позолоченный аналой, словно одинокое дерево, возвышающееся над покрытыми пемзой склонами вулкана.

«Отец аббат был неутомимым корреспондентом, не правда ли?» Малеин поднял один из пергаментов и отпустил его, не читая. «Письма. Наверное, было бы интересно почитать, если бы было время и желание. Я видел одно, адресованное логофету претория. Как видите, отец аббат имел доступ не только к Небесному Трибуналу, но и к Императорскому двору».

«Тот, которого убили?» Константин боялся, что его колотящееся сердце вот-вот разорвется; ему не хватало дыхания.

«Нет, убитый был его преемником. Отец Каталакон. Имя человека, написавшего всё это, было отец аббат Георгиос. Странно, не правда ли, у нас с ним одно имя? Он вёл жизнь в самоотречении, а я, что ж, моя добродетель не исцеляла больных, ваше преосвященство. И вот я здесь, чтобы распоряжаться его богатствами». Малеин рассмеялся и закашлялся.

«Вы говорите, что человек, убивший отца Каталакона, бежал в Каппадокию?»

«Хартофилакс? О, старый книжный канюк наверняка мёртв, куда бы он ни подевался. Я, во всяком случае, не верю в эту историю. Старик такой. Нет, можно сказать, что слухи были пущены в ход, чтобы правда перестала вопиять, так сказать, ваше преосвященство. Как я уже говорил, грех Содома, вероятно, был здесь. Вы же знаете, что этот порок распространён среди этих иноков, не так ли, ваше преосвященство?» Малеин подмигнул Константину. В библиотеке Ирена хихикнула.

«В самом деле», – подумал Константин, просматривая письма отца аббата Георгиоса. – « Я тоже не верю в эту историю, и хотя это место и пропитано грехом, оно не Содомское. Но если в этих бумагах скрывалась великая тайна, почему Иоаннис не сжёг их все? Или Иоаннис просто хотел скрыть что-то ещё? Одно было несомненно: руки Вседержителя поистине с радостью приняли эту возможность».

Константин плотно закрыл дверь и снова оглядел ослепительную библиотеку. Малеин дал ему несколько мгновений на раздумья, прежде чем подтолкнуть его. «Действуйте скорее, Ваше Преосвященство. При дворе есть люди, которые предлагают удвоить мою цену. Но я хотел бы видеть брата нашего святого Самодержца и блаженного Орфанотропа среди клиентов, которых обогатил Георгиос Малеин…»

Константин поднял руку, заставляя замолчать этого проницательного князя разносчиков. «Вы получите свою цену – за вычетом, надеюсь, соответствующей скидки за единовременный платёж золотом – как только мы вернёмся в Город Императрицы, добрый сэр».

Харальд поставил холщовый мешок на грубый деревянный стол; свёрток был таким тяжёлым, что стол скрипел и слегка наклонялся. Синяя Звезда обхватила руками свою пышную грудь и вопросительно смотрела; на ней была та же безрукавная туника на подкладке, что и при их первой встрече. Её белоглазый муж сидел рядом с ней. Харальд открыл мешок, чтобы показать Синей Звезде сотни золотых солидов. «У меня есть для тебя дюжина таких мешков, — сказал он. — Я считаю, что они в большей безопасности в моём сейфе в моём городском дворце. Но они припасены для тебя и жителей Студиона. Я буду приносить их по мере необходимости. Надеюсь, ты купишь на них еду».

На мгновение глаза Синей Звезды показались невинными, как у девочки, возможно, такими же, когда ей впервые приснились толпы, приветствующие её на Ипподроме. Она притянула голову Харальда к себе и по-бабушкиному поцеловала его в щёку; Харальд подумал о своей матери, Асте, и о том, как давно его так не целовала женщина.

«Богородица только что помолилась за тебя, мальчик, прямо у ног Господа. И если я доберусь туда, а это не факт, я буду молиться за тебя каждый день, пока ты не присоединишься к нам». Лицо Синей Звезды снова исказилось. «Но это не то, что нужно жителям Студиона, мальчик. Да, это их накормит. На какое-то время – не так долго, как ты думаешь, и не так много, как ты думаешь. Знаешь, сколько там людей едят?» Её вопрос был риторическим, но про себя Харальд предположил, что их там живёт столько же, сколько во всей Норвегии и Швеции, вместе взятых. «Когда станет совсем плохо, они обложат налогом бедных крестьян Эллады и Анатолии, отнимут у них еду и отдадут нам, чтобы утолить нашу злость. Так что, можно сказать, их сборщики налогов тоже могут принести нам эти мешки с монетами, мальчик, хотя и не с такой доброй волей, как в твоём сердце».

Синяя Звезда взяла Харальда за руки; он всё ещё чувствовал гимнастическую силу её плотского пожатия. «Этим людям нужна пища для души. Им нужно верить, что кто-то заботится о них, и не только когда они так отчаянно голодны, что готовы вылезти из канализации и наброситься на динатов. Им нужно верить, что кто-то за ними присматривает, чтобы, если они расчистят соседний участок и посадят овощи, солдаты не придут и не затопчут их. Им нужно чувствовать, что они смогут заделать дыры в крышах, не сгорев при убийстве курсора в пяти кварталах от них. Им нужно верить, что если их ребёнок заболеет оспой, кому-то там, на холмах, не всё равно, выживет он или умрёт. Болгаробойца сделал это для жителей Студиона. Он сделал не так много, как ты думаешь, мальчик, но он сделал достаточно, чтобы дать этим людям надежду. Они сделали остальное. Студион умирает не оттого, что у людей нет еды, мальчик». «Она умирает, потому что у людей нет надежды».

Харальд попытался представить, каково это – просыпаться каждое утро в Студийском аду и смотреть на величественные дворцы на холмах. «Надежда», – наконец проговорил он. – «Что ж, я продолжу приносить тебе это золото, потому что не думаю, что сытость лишит кого-либо надежды. Но я также верю, что могу послать тебе ту надежду, о которой ты говоришь. Посланником этой надежды станет огромная чёрная птица».

Синяя Звезда посмотрела на него, как на сумасшедшего.

«Гетерарх Харальд Нордбрикт». Йоаннес встал, приветствуя его, и Харальд подумал, что нет ничего отвратительнее его улыбки; он был похож на лошадь, оскалившую зубы. Йоаннес жестом указал Харальду на простое парусиновое кресло; Харальду пришлось признать, что кабинет Орфанотрофа свидетельствует лишь о трудолюбии, компетентности и самоотречении.

Лицо Иоанниса приняло обычное хмурое выражение после суровой улыбки. «Гетерарх, я не буду стесняться в выражениях. Я ошибался на ваш счёт и тяжко вас обидел; я не стану притворяться, будто извинения или хныкающие заискивания имеют значение для человека, который преодолел бесчисленные препятствия, некоторые из которых были созданы мной самим, чтобы возвыситься быстрее любого... чужака до него. Теперь, когда бывший гетерарх, Хунродарсон, убран с дороги, мне нечего терять, а вот приобрести я могу всё, сделав вас своим союзником». Иоаннис сложил кончики пальцев и наклонил своё огромное лицо вперёд, так что его грубый, гладкий подбородок навис над деформированными пальцами. Его голос, хотя и сдержанный, словно отдавался ударами в стены. «Я хочу с вами разобраться. Я хочу сделать жест доброй воли».

«И что же это такое, Орфанотрофус? Позволит ли мне змея осмотреть свои клыки в знак доброй воли? Мы, норманны, любопытны от природы, но мы не глупцы».

Джоаннес наклонил свой собор из пальцев вперёд. «Я хочу, чтобы жест был по вашему выбору».

«Тогда я организую делегацию из Студиона, чтобы поговорить с тобой, Орфанотроф. Их просьба будет твоим жестом».

Иоаннис степенно кивнул. «Я готов ответить на жалобы Студиона». Иоаннис на мгновение опустил голову, его глаза погрузились в глубокую тень. «Могу ли я показать вам кое-что, гетайрарх?»

«Я видел Неориона настолько, насколько мне хотелось, сэр».

Иоанн презрительно усмехнулся, по-видимому, над собой. «Мне следовало бы знать, что человека вашей отваги подобные демонстрации не убедят. Нет, я имею в виду демонстрацию, которая, как мне кажется, поколеблет ваш интеллект, поскольку ваши страсти явно находятся вне моего влияния. Разве вы не говорили, что вы, норманны, любопытны? То, что я вам покажу, может объяснить Римскую империю, а возможно, и мои собственные действия, полнее и убедительнее, чем всё, что вы видели за свою жизнь среди нас».

Йоханнес взял две смоляные свечи и небольшую бронзовую масляную лампу в прихожей своего кабинета. Он повёл Харальда по длинному залу подвала Магнары; Орфанотроф шёл огромными, широкими шагами, развевая за собой чёрное платье, словно раздувающийся парус какого-то корабля смерти. Он свернул налево в небольшой коридор, отпер маленькую, очень грязную бронзовую дверь в конце зала и провёл Харальда по обычному лабиринту подземных ходов Императорского дворца. Они вышли к тяжёлой, обитой сталью двери с двумя замками. Йоханнес зажёг свечи от масляной лампы, прежде чем они вошли.

Мерцающий свет осветил свод, высотой, наверное, в три этажа, но не шире размаха мужской руки. Не говоря ни слова, Йоаннес повёл Харальда по довольно крутому склону. Свод заметно изгибался по мере спуска, и вскоре Харальд понял, что это какая-то огромная спиральная галерея, похожая на камеры в раковине, уходящая под землю. Они шли дальше под аккомпанемент танцующих теней и шаркающих сапог Йоаннеса. На мгновение Харальду показалось, что в конце этой галереи они найдут Болгаробойцу, посылающего императорских Хризовулов к своему всё ещё преданному народу. Или, может быть, забальзамированное тело Константина Великого в сопровождении древних евнухов. Воображение Харальда уступило отрезвляющему холоду. Что он увидит? Есть ли место ужаснее Неориона?

Потолок опускался, изгибы становились всё круче, пока, казалось, галерея больше не могла развернуться по ширине. Наконец, спуск уперся в стену. Голая, плоская каменная стена под потолком, который теперь почти касался головы Харальда. Йоханнес резко обернулся, его лицо представляло собой поверхность глубоких, затенённых кратеров и гладких, выступающих валунов. «Вот тайна Рима, гетайрарх». Его голос разнёсся эхом, словно демонический оракул. «Скажи мне, что ты видишь».

У Харальда по телу побежали мурашки. Йоханнес, конечно же, не договорился со своими сообщниками, чтобы они последовали за ним вниз; Орфанотроф станет щитом, за которым он будет прокладывать себе путь наверх. «Я пришёл сюда не для того, чтобы играть в загадки».

Иоаннис молча прошёл мимо Харальда и поднялся, пока свод спиральной галереи не стал достаточно высоким, чтобы он мог поднять свечу над его головой. Он снова повернулся к Харальду. Это сокровищница, построенная самодержцем Василием, прозванным Болгаробойцей. Было время, когда то, что вы видите здесь, было сверкающим складом богатств, которые армии Болгаробойцы привезли со всех концов земли. Сундуки до самого потолка, полные драгоценных камней, посуды, шёлковых одежд, восточных ковров, языческих идолов... Гетирарх, у меня нет слов, чтобы описать богатства, накопленные здесь. Иоаннис покачал головой. «Исчезли. Исчезли ещё до того, как мой брат склонил голову под императорской диадемой. То, что брат Болгаробойцы, Константин, не проиграл в азартные игры, растратил его преемник Роман».

Харальд не мог сдержать удивления. «Но как? Это…» Он указал на огромные просторы, которые они исследовали. «Как, даже в век расточительства…»

«Когда император посылает флот дромонов к Геракловским столпам, желая полакомиться определённой крупной рыбой, как это сделал Роман, когда вместо того, чтобы взимать дань с печенегов, император платит им выкуп, когда император содержит целые монашеские обители таким образом, что римский магистр счёл бы это расточительством, то даже горы золота недостаточно. Хочешь узнать, куда оно делось, гетерарх? Загляни в церкви и монастыри, посмотри на серебряные кивории и золотые иконы, оправленные драгоценными камнями, на кладовые монахов, набитые солёной рыбой и чёрной икрой с Руси; загляни во дворцы динатов с их золотыми тронами и мозаичными потолками, посмотри на поместья, которые блудницы Фанариона приобрели в Малой Азии, потому что могущественные римляне так же щедры на свои милости, как блудница на свои». Но не смотри сюда, гетерарх, не смотри в эти пустые хранилища, в поисках сокровищ Рима. Ибо римляне ограбили Рим дочиста.

«Ваши сообщники-дхинатои и их приспешники-паразиты ограбили её дочиста. Я не вижу пропавшего золота Болгаробойцы на улицах Студиона».

Иоаннис устало опустил голову. «Что ты хочешь, чтобы я сделал для жителей Студиона, гетерарх? Думаешь, я смогу обложить динатов, чтобы они обеспечили дворцом каждого несчастного в Студионе? Ты удивишься, узнав, какая часть богатства динатов принадлежит купцам, таким как твой друг Никифор Аргир, и какая часть богатства купцов, подобных Аргиру, принадлежит венецианцам и генуэзцам. Рим искал богатства по всему миру, от Геракловых столпов на западе до врат Диониса на востоке. Теперь весь остальной мир приходит в Рим, чтобы похитить наше богатство. Рим забыл, что его предназначение – на краю света». Иоаннис широко взмахнул крыльями, и движение факела в его руке заставило тени бегать по пустым галереям. «Гетериарх, как вы думаете, стены Константинополя могут производить богатство или хотя бы защищать его без сопутствующей Империи? Завоевывать — значит производить богатство. Править — значит производить богатство. Завоевать право собирать налоги — значит производить богатство. И это право, эту власть не завоёвывают в больших домах вдоль Месы, или в садах Императорского дворца, или даже под золотым куполом Святой Софии. Их завоёвывают на краю света!»