«Уверяю вас, я этого не допущу, — сказал Константин. — Возможно, я не представляю большой важности для нашего императора и Орфанотрофа, но моя кровь течёт в их жилах, и я могу поручиться, что напомню им об этом, если они переселят вас на один стадий от этого дома. Я был стратигом Антиохийским! Они, кажется, забыли, что я человек способный!»

«Я знаю, дядя, что вы человек способный, а также мой самый близкий родственник и самый дорогой друг. Вот почему мысль о вашем отъезде даже на два дня совершенно выбивает меня из колеи».

Константин обнял Михаила за плечи. «Нам нужно найти оружие против них. Я два месяца сидел в той тюрьме рядом с Нумерой, пытаясь на что-нибудь наткнуться. Ни на что. Пока не появился этот Малеин. Я не особо склонен к мысли, что Вседержитель лично составляет нам повестку дня на каждый день, но должен признаться в странном намёке на то, что Десница Провидения ведёт меня – и тебя тоже, племянник, – к Священному Заведению в Проте».

«Конечно, ты прав, дядя. Жаль только, что меня не подвергают этому заточению. Вместе мы могли бы совершить приятную прогулку. Держу пари, этот Малеин любит кости и лошадей. Когда ты поедешь?»

«Чем скорее, тем лучше, племянник. Я вернусь через три дня».

Майкл кивнул. «Благослови тебя Бог, дядя. Если я выживу и смогу рассказать эту историю, я отблагодарю тебя всем, чем смогу».

Константин и Михаил обнялись. Цезарь проводил дядю до дверей и смотрел, как тот проезжает мимо кольца хазарской стражи по широкой мощёной дороге, пока не скрылся из виду за кипарисовой рощей. Михаил повернулся и вернулся в свою прихожую, затем остановился, чтобы посмотреть на мозаику на стене справа – реалистичное изображение орла, пожирающего змею. Его лицо начало густо краснеть. Внезапно он с такой яростью бросил игральные кости в картину, что кубики слоновой кости и керамические тессеры разлетелись вдребезги и пыль.

«Монастырь!» – взвизгнул Майкл, его шея напряглась, а каждая жилка на лице, казалось, вздулась. Он поднял голову, в горле тихонько клокотало, к золотому кессонному потолку. «Это не то, что вы мне обещали, сэр!» – кричал он злобно, отплевываясь. «Это совсем не то, что вы обещали! Помните наш разговор в тот день, сэр? Вы стояли рядом со мной. Ваша рука была в моей. Вы заставили меня рассказать вам мои секреты на глазах у всех. Помните, я рассказывал вам, как я видел музыку, плывущую под куполом, и как мне хотелось прикоснуться к себе, и как мой отец не позволял мне? И вы сказали мне, что ваш отец никогда не осквернял свою мать?» Он снова закричал безумно. «Вы говорили, что я могу заставить их всех заплатить за то, что они со мной сделали! Это была ваша идея, а теперь вы бросили меня на произвол судьбы! Вы собираетесь позволить им отвезти меня в монастырь!» Майкл затих, но его шея напряглась, а голова дернулась, словно его дернули за уши. «Что? Что?» — тихо спросил он. Он слегка опустил голову. «Хорошо», — сказал он, обращаясь то ли к себе, то ли к своему невидимому собеседнику. «Но помни, что я нетерпеливый человек».

«Скоро нас охватит оцепенелая жара». Императрица Зоя провела пальцем по поверхности серебряной винной бочки, начертив на мелкой бусине конденсата выгравированный контур танцующей нимфы. «Жара тоскует по Туле, гетайрарх Харальд?»

«Я часто думаю о доме. Жара тут ни при чём». Харальд боялся этой встречи, и всё же попросил бы у неё аудиенции, если бы она не попросила о встрече. Вопрос нужно было решить.

«Да», – сказала Зои. Она откинулась на подушки дивана. Порыв сухого, тёплого ветра пронёсся по аркадному балкону, и она заморгала золотистыми ресницами. «Я часто чувствовала, что на тебя кто-то имеет право». Она взмахнула рукой, и её тонкие пальцы, казалось, погладили густой, благоухающий воздух. «Не просто право, которое одно сердце предъявляет другому, но право, которое земля предъявляет своему народу. Или, возможно, право, которое земля предъявляет человеку, который будет ею править».

Харальд напрягся и выпрямился; ему было неловко, когда она предложила ему сесть напротив нее, и теперь он жалел, что не остался стоять.

Она, конечно, лишь догадывалась – слухи о принце, приплывшем с русским флотом, всё ещё ходили, пусть и смутные, почти забытые. Но Харальд надеялся, что больше никогда их не услышит.

«Мария говорит, что вы из знатной семьи в Туле», — продолжила Зои медленным, глубоким голосом. «Вы мечтаете когда-нибудь стать правителем своего дома?»

Харальд решил, что она не устраивает ловушку, что на самом деле это её способ указать на ловушку, в которую они оба попались. «Да. Я думал когда-нибудь править. В Норвегии, на моём родном доме. Теперь это моя мечта. Но однажды, на мгновение безумия, я вообразил себя правителем Рима. И в этом опьянении мне приснилось, что я обнимаю Рим». Харальд молча вздохнул и затаил дыхание.

Зои моргнула и закрыла глаза. «Я понимаю твоё видение. Я тоже видела его однажды. Это был сон, изысканно прекрасный, как часто бывает со снами». Она помолчала и легонько погладила лоб, словно отгоняя комара. «Мой муж разбудил меня от этого сна».

Сердце Харальда ёкнуло. «Да, я думаю, что проснулся подобным образом и увидел, что мне приснилось».

Палец Зои снова провёл по гравированной серебряной нимфе. «Прелесть снов в том, что жизнь не возлагает на нас за них ответственность».

Харальд отступил назад, и облегчение окутало его, словно порыв тёплого ветра. «И жизнь никогда не сможет полностью уничтожить красоту мечты». В своей благодарности он ощутил остатки страсти, что когда-то соединяла их.

«Красота – нет. Суть – да. Жизнь так часто разрушает суть мечтаний, но так часто дарит нам новые мечты. Новую красоту». Зоя выпрямилась, опершись на локоть, обтянутый шёлком. Её голубые глаза сверкали, словно бриллианты. «Я уже поблагодарила тебя от имени Рима и императрицы, рождённой в пурпуре, за жизнь моего народа и безопасность нашей империи. Но ты же знаешь меня и как женщину, гетерарх». Полные алые губы Зои изогнулись в лёгкой иронии. «И я не поблагодарила тебя как женщину за спасение жизни моего мужа».

«Он спас мне жизнь, так же как я спас его, Ваше Величество».

Зоя кивнула. «Да. Подобно Ахиллею, он вновь взялся за меч, облачившись в доспехи богов». Зоя смотрела так же увлечённо, словно сам император стоял перед ней в золотом нагруднике. «Он придёт ко мне, гетайрарх Харальд. Я молила Деву Марию об этом. Теперь, когда он здоров, он придёт ко мне».

Харальд искренне надеялся, что Зоя увидит, как эта мечта сбудется. «Да. Он гордый человек, и это справедливо, и он не хотел, чтобы ты видела, как болезнь сломила его. Но могу тебя заверить, что его здоровье крепнет с каждым днём. Когда он станет тем человеком, которого ты помнишь, тогда он снова будет твоим».

«Вы великодушный человек, гетайрарх». Зоя откинулась на шёлковые подушки. «Вы занимались со мной любовью, но не завидуете воскрешению моей любви. Так и я не завидую восстановлению вашей любви». Зоя наклонилась вперёд и серьёзно посмотрела на Харальда. «Мария говорит, что вы разговаривали».

«Да. Мы начинаем узнавать друг друга».

«Тебе будет нелегко, гетерарх. Я знаю Марию всю её жизнь, и всё же она остаётся одной из величайших загадок моей жизни. При всей её красоте и… непосредственности, у неё древняя душа, глубокая и, возможно, непостижимая. Я не знаю её глубины». Зоя тепло улыбнулась, и в уголках её глаз появились морщинки. «Когда она была маленькой, мы с сестрой возили её на лето в Ботанчи, на море. Нам казалось, что она неделями смотрит на море, и всё. И всё же она казалась такой счастливой в одиночестве, словно у неё был тайный детский друг, нимфа, которая выходила из воды, когда мы не смотрели. Наконец мы спросили её, кто там. Я так отчётливо помню её слова, потому что они были слишком печальны для детского слуха. «Все», — ответила она нам. «Мир погибнет в огне. Я хочу помнить время, когда была только вода».

Харальд пытался увидеть Марию ребёнком и задавался вопросом: даже тогда, сидя перед морем, которое наблюдало за её ростом и видело, как она увядает и превращается в прах, даже тогда она двигалась к нему, а он – к ней? «Она сказала мне, что ты была подругой её родителей. Были ли они достойными людьми?»

Взгляд Зои был отстранённым, словно она сидела рядом с той маленькой девочкой и тоже смотрела в вечность. «Они были лучшими из людей. Не было никого более… достойного. Они любили её больше, чем…» Губы Зои дрогнули. «Как они её любили. Возможно, они бы тоже заглянули в её измученную, нежную грудь и поняли её. Остальные из нас могут только любить её».

«Я хочу любить ее и понимать ее».

«Да». Глаза Зои снова стали плоскими и неподвижными. «Ты хочешь взять её с собой в эту Норвегию, когда вернёшься?»

«Не знаю. Из этого не следует, что то, что человек посадил на летнем лугу, он сможет собрать подо льдом зимой».

Зоя рассмеялась серебристым звоном, приятным, несмотря на свою меланхоличность. «Как уместно, гетайрарх Харальд. Я рада, что вы приехали к нам из Норвегии. Что ж, нам нужно насладиться этим летом, ведь оно может оказаться самым прекрасным из всех, что мы когда-либо вспоминали». Она прижала руку к холодной серебряной бочке, посмотрела на него и улыбнулась.

«Вот видите, Ваше Преосвященство!» — крикнул Георгиос Малеинус, перекрывая южный порыв ветра. Рифлёный парус маленькой галеры стучался о рею над ним; шестнадцать матросов, неряшливых рабочих, которые едва могли грести дружно, ходили взад и вперёд, работая веслами. «Проте! На восток к Эдему, на юг к Проте, говорю я! Великолепно, не правда ли, Ваше Преосвященство?»

Константин возблагодарил Вседержителя за то, что Он не привёл его на остров Проте для приобретения монастыря. Этот остров был небольшим, скалистым, украшенным лишь зелёным лесистым хребтом, словно зелёная шапка на лысой голове. Даже если бы императорский дворец находился где-то за рощами, цена, которую запросил Малеин, была бы убыточной. Остров не мог обеспечить никакого прибыльного хозяйства, даже стадо коз или один виноградный пресс, не говоря уже о огромных пахотных землях, необходимых для того, чтобы монастырское учреждение стало по-настоящему прибыльным. Если бы я действительно намеревался купить, размышлял Константин, я бы сейчас свернул Малеину шею.

Причал на северной оконечности острова был сложен из больших камней, очевидно, оторванных от скалистых склонов острова и обрушенных в море. Галера пришвартовалась у деревянной пристани, всё ещё в хорошем состоянии. «Госпожа». Малеин галантно махнул рукой своей «кузине» Ирине, женщине с пышной грудью, пропорционально внушительными бёдрами и, как заметил Константин, с таким количеством краски на её обвислом лице, что хватило бы для украшения императорской галеры. Константин с благодарностью подумал, что он не из тех евнухов, которых терзают подобные желания; пожалуй, соблазн Малеина был бы использован с большей пользой, если бы он пообещал её этой шайке головорезов, чтобы гарантировать, что они не украдут галеру в отсутствие хозяина.

Лестница, аккуратно высеченная в необработанном камне, вела к совершенно заброшенному комплексу, состоящему из небольшой каменной часовни и ряда непригодных для жилья – по крайней мере, по любым цивилизованным меркам – келий. «Похоже, для этого придётся приложить больше усилий, чем просто отпугивать птиц, Малеин», – кисло заметил Константин. Что он мог обнаружить в этой жалкой развалине?

«Нет, нет. Ваше Преосвященство», — возразил Малеин, лицо его было таким же красным, как его нос, губы его были вытянуты, как у рыбы, когда он задыхался от усилий, прилагаемых, чтобы поднять внушительную Ирену по ступеням. «Это... это... всего лишь монастырь! Он даже не входит в цену. Он не использовался и двух индиктов, если не больше. Нет, Ваше Преосвященство, вы не видели чудес Проте».

Константин подошёл к одной из камер и пнул дверь. Гнилые доски треснули, и послышался скрипучий, тревожный шорох маленьких невидимых существ. «Это ужасное место», — пробормотала Ирина тихим, с трудом чирикающим голосом крупной птицы. «Подумать только, сколько монахинь заперто здесь». Подумать только, Ирина, подумал Константин, идя по улицам Венецианского квартала.

«Ну, насколько я понимаю, здесь когда-то жил кто-то из родственников Болгаробойцы».

«В самом деле». Константин почувствовал, как рука Вседержителя подняла его упавший дух. «Какой родственник?»

«Ну, скорее всего, женщина, ваше преосвященство!» — Малеин хрипло рассмеялся собственной шутке, а потом прерывисто закашлялся. «Кроме того, ваше преосвященство, вы знаете, как слухи ускользают от наших попыток понять её и составить о ней представление». Он подмигнул Константину, а затем Ирене.

Птицы шумными стаями разлетелись, когда незваные гости пересекли лесистый хребет на вершине острова. Константин сразу же отметил архитектурные детали, когда монастырский комплекс показался ему среди аккуратно расставленных рядов кипарисов: многочисленные купола часовни на замысловатых карнизах; глубоко утопленные арочные окна, разделённые тонкими мраморными колоннами; резные оконные панели даже в рядах монашеских келий, видневшихся прямо над толстой оборонительной стеной. «Богородица!» – воскликнул про себя Константин. Тот, кому было многое нужно искупить, и кто многое должен был искупить, был благодетелем Прота.

Это предположение получило убедительное подтверждение, когда Малеин гордо выставил свой товар: часовню с серебряной пресвитерной преградой и великолепно выполненной мозаикой; кладовую, полную золотых кадильниц и причастных чаш. В кельях монахов полы были выложены богатейшим мрамором, а позолоченный фонтан во дворе возле библиотеки подошёл бы для императорской резиденции. Богородица! Константин взглянул на Малеина с новым уважением; старый разбойник всё ещё запрашивал за эту добычу больше, чем её ликвидационная цена, но не настолько, чтобы не найти какого-нибудь дурака при дворе, который согласился бы заплатить ему за неё.

«Вы теперь видите, чего стоит слово Георгиоса Малейнуса, не так ли, Ваше Преосвященство? Да, вы никогда не увидите меня с каким-нибудь громким титулом, но те, кто им обладает, не прочь заключить сделку, когда Малейнус приходит с предложением! А теперь, Ваше Преосвященство, позвольте мне провести вас к венцу славы этого Элизиума».