Император перекрестился, возвещая об окончании аудиенции. Мар скрестил руки на груди и отступил от колоссального трона. Низложенного этериарха, скрытого в кольце хазарской стражи, провели через серебряные двери и проводили к занавешенной карете, ожидавшей у крыльца Хрисотриклиноса. Прежде чем его заперли внутри, Мар бросил последний взгляд на чёрный, окаймлённый светом Босфор. Факелы его эскорта отбрасывали оранжевый отблеск в его задумчивых зрачках, и на мгновение показалось, что Мар смотрит на огненное море.

«Гетерарх Харальд, позволь мне наполнить твой кубок», — сказала жена магистра, имени которого Харальд не помнил. Она взмахнула ресницами, густыми, как тетива, и обнажила пышную грудь, наполняя свою золотую чашу струёй янтарного вина, струившегося из губ бронзового барана.

«Слава требует дани», – подумал Харальд. Он вежливо улыбнулся и принял её. Над ним, словно золотой кипарис, возвышался позолоченный, замысловато перфорированный конус Мистического Фонтана Триконха; янтарное вино журчало из изящного фонтана, собиралось в бронзовом бассейне у основания и затем изливалось гостям через устья множества бронзовых грудей. Тарелки, полные орехов, выпечки и фруктов, окружали винные желоба, а мраморные ступени спускались к открытой площади, заполненной элитой императорского двора: магистрами, патрициями, проконсульскими патрициями, сенаторами. Жёны были размещены в большом количестве, поскольку эти приёмы под открытым небом легко способствовали неформальному общению полов.

«Гетерарх!» — донимал логофет Дромуса, обнажая свои шершавые, как у грызуна, зубы. «Вы должны явиться в мои покои и предоставить мне самую свежую информацию о тактике булгарской пехоты. Мне нужно знать, какое из их орудий наиболее эффективно, откуда они его получают и всё такое. Возможно, нам удастся пресечь торговлю этими материалами». Логофет заглянул в чеканную золотую чашу Харальда. «Выбросьте эту дрянь, гетеарх. Позвольте мне представить вам вино из Италии». Логофет указал на кубикулярия, стоявшего рядом с огромным бронзовым львом, извергающим воду.

Евнух наклонил серебряный кувшин и налил Харальду кубок рубинового вина. Логофет взглянул на нового этерарха тёмными глазами Азии. «Мне кажется, между вами и орфанотрофом Иоанном возникло какое-то недоразумение».

«Нет. Мы с Орфанотрофом прекрасно понимаем друг друга». Харальд молча размышлял об этом понимании. Он решил подождать и посмотреть, будет ли император столь же храбр, сидя на троне, как и он, карабкаясь по трупам булгар, и если да, то дать ему возможность разобраться с преступлениями своего брата Иоанна. Но эта задержка его не беспокоила, потому что он понимал, что Иоанн уже на дыбе, как одна из его жертв в «Неорионе». И пока император – или, если потребуется, сам Харальд – не свершит с Иоанном заслуженного правосудия, Харальд будет заставлять Иоанна по-своему восхвалять Вседержителя.

Логофет облизал губы. «Я хотел бы уладить ваши разногласия. Как слуга Рима, я заинтересован в уменьшении разногласий на уровне правительства, которое вы сейчас занимаете. И я полагаю, что Орфанотроф в настоящее время находится в положении, которое побудит его заключать союзы на условиях, весьма выгодных для его новых друзей».

Харальд осушил чашу и передал её стоявшему рядом евнуху. Благодарю, Логофет. Вино было превосходное. Когда-нибудь я хотел бы, чтобы ты посоветовал мне, как импортировать это вино. Можешь передать Орфанотрофу, что я получил его… приглашение и обдумываю ответ.

Харальд вернулся назад, мимо Мистического фонтана; по пути его задержали приветствия полудюжины сановников. Он с завистью посмотрел на чайку, парящую в лазуритовом небе, и пожалел, что не может наслаждаться красотой этого дня и заката без жадной компании римской элиты, которая, казалось, лишь усиливала свою алчность, неискренность и несхожесть по мере того, как поднималась в своей многоцветной иерархии. Даже женщины, казалось, утратили радость флирта и подходили к своим потенциальным связям с мрачной яростью седовласых полевых командиров. Конечно, и на этом поле нужно было выиграть битву, напомнил себе Харальд.

«Гетерарх». Жена сенатора и проконсула патриция Романа Скилица подстерегла Харальда перед сверкающими серебряными дверями Триконха, дворца с куполом, выходившего на Мистический фонтан на востоке. Она была светловолосой, элегантной, с мелкими, идеальными греческими чертами лица и красотой, которую, как ни странно, подчеркивали небольшие морщинки вокруг глаз и губ, свидетельствовавшие о том, что она недавно начала увядать. Ее муж был самым известным болтуном при дворе, которого презирали даже напыщенные эллины, с которыми он притворялся интеллектуальным родством. «Вы сочтете меня глупой, когда я скажу вам, что мой муж наблюдает за нами». Харальд огляделся и обнаружил бдительного мужа. Седовласый сенатор и проконсул патриций, окруженный своими позирующими дружками из клики Attalietes Dhynatoi, действительно вел неуклюжее тайное наблюдение; Каждый раз, когда он отпивал из кубка, его взгляд метался над краем кубка, позволяя ему мельком увидеть жену. «Пожалуйста, не подумайте, что я беру на себя смелость», – пробормотала она, её щёки пылали, резко контрастируя с высоким, усыпанным жемчугом белым воротником её скарамангиума. «Он наблюдает, выполняю ли я то, что мне велено. Он хочет, чтобы я щедро отблагодарил вас за то, что вы остановили наступление болгар – извините, я не могу вспомнить фразу, сравнивающую ваши подвиги с подвигами Александра, – но я должен поблагодарить вас за то, что наши собственные поместья в феме Фессалоники были спасены от больших потерь благодаря вашей храбрости».

«Передай ему, что я принимаю его благодарность и весьма доволен посланником, которого он отправил, чтобы выразить её». Теперь Харальд понял; император предоставил Харальду треть налоговых поступлений с Паристрона, Македонии и Фессалоники на следующие пять лет, и, очевидно, землевладелец Скилиц надеялся на какое-то сокращение налогов, причитающихся с его поместий. «Однако я не могу вмешиваться в вопрос о его налогах, которые, как я понимаю, уже были снижены благодаря различным попустительским действиям».

Жена Скилицы чуть не побагровела от стыда, а Харальд почувствовал отвращение при мысли о её слёзах. «Прости меня, — сказал он. — Ты лишь исполнял свой сыновний долг. Мне следовало быть снисходительнее».

«Нет», — сказала она, покачав головой и, казалось, овладев собой. «Это нам должно быть стыдно. Он не стал бы обращаться к вам с этим вопросом, потому что никогда не удосужился бы поговорить лично с…» Она снова покраснела.

«Барбарос», – предложил Харальд. Он наблюдал, как невыносимый Скилиц изрыгает своё мнимое красноречие под звуки фонтана. «Итак, имея в своём распоряжении все эти слова, он должен послать свою жену, чтобы та выступила от его имени. Я ценю твою щедрость в передаче его просьбы».

«Он… он говорит, что я должен предложить тебе себя, если это необходимо».

«А вы бы сделали это?»

«Вы не согласитесь».

«Я бы принял ваше предложение. Я просто не согласился бы снизить ему налоги, потому что, по справедливости, я не мог бы принять от него так много и дать так мало взамен».

Женщина улыбнулась, радуясь лестному избавлению от требований мужа и перспективе, что этот великан разорвёт её надвое, хотя теперь она сомневалась, способен ли язык варвара на другие тонкости. «Вы добрый человек, гетайрарх», — сказала она, слегка поклонившись и возвращаясь к своему раздувшемуся супругу.

«Вот это варвар», – сказал себе Харальд, завершая её мысль. Он уже собирался найти оправдание для Паракоймомена, как заметил, что даже Скилица на мгновение лишилась дара речи. Он обошёл фонтан, чтобы увидеть, какое чудо стало причиной этого чуда. Мария. Он наблюдал, как она выходит из галереи, окружавшей Сигму. На ней не было её обычного открытого костюма, вместо этого, несмотря на жару, она надела белый скарамангий и паллий. И всё же в её походке была та же чувственная, изящная беззаботность, которая поражала и мужчин, и женщин. Харальд наблюдал за глазами сановников, изучавших её, и понял, что Мария, подобно ему, считалась силой экзотической, несомненно могущественной, но также опасной и отвратительной. Благодаря своей открытости и прямоте она стала олицетворением всех тайных интриг и скандалов, таящихся в их собственных, куда менее честных сердцах.

Она увидела его и кинулась прямо к нему, лицо её сияло, а яростные голубые глаза были влажными. Она протянула руки, но не обняла его. «Я не стану обременять тебя своей сомнительной репутацией среди этих августейших особ», — сказала она, лучезарно улыбаясь, но слёзы уже катились по её ресницам. Харальд хотел обнять её, но рассудил, что она гораздо лучше его знает манеры этого двора.

«Прости, что не смог тебя увидеть», — сказал Харальд. «Эта новая должность отнимает у меня всё время. Мне повезло, что я могу наслаждаться — если можно так выразиться — даже такой полуофициальной деятельностью. Но, конечно, ты всегда со мной. Ты был со мной там».

Она покачала головой, и слёзы потекли по её щекам. «Я так рада, что ты жив. Одно осознание этого делало каждый день радостным».

«Ты знаешь, что ты спас мне жизнь?»

«Но я этого не сделала», — радостно сказала она. «Ты ушёл, несмотря на моё предупреждение, и всё же ты жив». Она посмотрела на него, словно наблюдая чудо его воскрешения. «Мои сны бессмысленны». Она произнесла это с такой огромной радостью и облегчением, что Харальд решил не рассказывать ей о ручье и конунге, который ждал его на берегу.

«Ты спас меня, потому что твоя душа помогла мне двигаться вперед, когда больше ничего не было», — импровизировал он, и это искажение было менее глубоким, чем правда.

«Тебе не обязательно так говорить», — сказала она. «То, что ты сказал мне перед уходом, было достаточно». Внезапно в её глазах появилось сомнение.

«Это было правдой, — сказал он ей, — и остаётся правдой до сих пор. Почему я выжил там, я точно не знаю. Но ты действительно была тогда со мной».

«Да. В этом есть отголосок истины», — сказала она, выпрямляясь и выпятив грудь с ироничной самоуверенностью. Она казалась очень по-девчачьи проницательной, возможно, больше похожей на Анну. «С тех пор, как тебя не стало, я большую часть времени проводила, прислушиваясь к истине».

«И что вы слышали?»

«Отличная сделка».

«Ты мне расскажешь?»

Её глаза были совершенно ясны и бесхитростны, как совершенно спокойный фьорд. «Я очень хочу этого. Благодаря тебе я начала слышать эти вещи, или, если не слышу их впервые, то хотя бы начинаю прислушиваться». Она улыбнулась ему и прикрыла свой мраморный лоб от солнца. «Одно я знаю точно: я всегда ставила акт любви – или, возможно, в моём случае, акт ненависти – выше идеи любви. То, что ты сказал о плоти, вставшей между нашими сердцами, правда. Ты знаешь, какая любовь у меня здесь», – она похлопала себя по животу обеими руками, – «но я хочу, чтобы ты почувствовал ту же любовь, что и здесь». Она прикоснулась пальцами к груди. «И несмотря на весь мой… опыт с другой любовью, я мало что знаю об этой», – она прижала пальцы к сердцу, – «любви».

Харальд был так глубоко тронут, что усомнился в своей искренности. «Возможно, я не специалист и в этом», — тронул он своё сердце, — «и в любви».

«Я считаю, что это исследование требует времени. Истины не постигаются за ночь жарких, влажных объятий». Она улыбнулась восторженно, но с тоской, словно вспоминая удовольствие, которое больше никогда не испытает. «Наша страсть была чем-то величественным и славным, но она была башней, возвышавшейся слишком высоко на воздушном фундаменте. Можем ли мы снести её и начать заново, и на этот раз построить что-то прочное, пусть даже менее яркое и подавляющее чувства? Что-то, в чём мы сможем жить?»

Харальд всё ещё не мог доверять ей – или себе – но она предложила ему нечто гораздо более редкое, чем золото или даже императорские диадемы в Риме. Простую дружбу с перспективой настоящей любви. И, возможно, – он удивился её выбору слов, – они могли бы построить крышу, под которой смогли бы жить, возможно, вместе. «Я хочу попробовать», – сказал он ей. – «Не как твой сожитель, и даже не как какой-нибудь глупый, невинный кавалер. Ты для меня – как я для Халльдора и Ульфа. К тому же, я полностью занят обязанностями гетайрарха».

«Знаю», — сказала она, и лицо её сияло. «Когда освободишься на минутку, передай мне сообщение. Встретимся здесь или в одном из садов. Нам будет предоставлено только время и уединение для разговора».

«Согласен», — сказал Харальд, и его золотистое лицо сияло. «Давайте пожмём руки, как товарищи». Он крепко сжал её гибкие предплечья и рассмеялся. «Я посоветуюсь с вами, как только смогу, ваше преосвященство».

Она поклонилась и ухмыльнулась. «Воистину, ваше епархиальное священство, это будет величайшая честь, превосходящая лишь появление самого славного Вседержителя на моём утреннем омовении». Они переглянулись, наслаждаясь этим насмешливым придворным весельем. Затем Мария поклонилась и повернулась, чтобы уйти. Пройдя несколько шагов, она обернулась и сказала: «Как я рада, что вы живы», — прежде чем помахать на прощание и убежать среди глазеющих на них сановников.

«Дядя!» — заныл Михаил Калафат. «Как ты можешь сбегать на эту… эту экскурсию в такое время!» Михаил с размаху бросил кости со столешницы из слоновой кости и вскочил на ноги, словно булгары стояли у двери. «Ты — всё, что стоит между мной и жизнью аскетического созерцания!» Михаил обвёл рукой роскошные украшения своего зала: шёлковые гобелены из Персии, серебряные канделябры, позолоченные стулья. «Пожалей меня, дядя! Если ты едва можешь выносить мою созерцательную жизнь во дворце, можешь ли ты представить меня в монашеской келье? Дядя! Ты — всё, что у меня есть!»

Константин обнял дрожащего Цезаря. «Племянник, племянник, ты же знаешь, что ты вполне способен постоять за себя сам».

«Я ужасно встревожен, дядя», – сказал Майкл; он разгладил шёлковое одеяние, словно пытаясь разгладить складки, которыми пытался себя контролировать. «Теперь меня даже во дворец не пускают. Я трижды пытался на прошлой неделе». Майкл сжал игральные кости в кулаке. «Всё так просто. Уберите меня с глаз долой, а когда все совсем забудут о моём существовании, свяжите меня как-нибудь ночью и увезите на Афон. Вот план, дядя».