«Слава Богу, возвеличившему свет императора римлян!» – пропели вукалы. «Слава Святой Троице, вернувшей нашего славного господина с победой!» – разносились звонкие, словно колокола, песнопения, которые вукалы повторяли снова и снова, сплетая припевы в замысловатый, непрерывный звуковой гобелен. Как ему было велено, Харальд следил за тем, чтобы оставаться в пяти шагах позади императора. Сквозь затенённую арку Золотых ворот он уже видел многоцветное сияние Месы, и от этого зрелища у него подкосились колени. Он остался под аркой, пока император принимал золотое наручное кольцо, а затем слегка наклонился, чтобы префект возложил ему на голову лавровый венок. Ликование толпы пронеслось под аркой, словно буря. Затем император повернулся к Харальду и поманил его к свету. На мгновение Харальду пришлось закрыть глаза от яркого света, а когда оглушительный грохот заблокировал все остальные его чувства, он почувствовал, будто он уже не ходит по земле, а его унесло прочь несущимся циклоном.

Харальд поклонился, и император взял второй лавровый венок и бережно возложил его ему на голову. Его руки помогли Харальду выпрямиться; его усталые глаза – поход и его последний жестокий штурм, безусловно, не прошли даром – светились глубокой благодарностью. Затем император шагнул вперёд и повёл Харальда в вихрь славы, даровать которую мог только Рим.

Буря бушевала часами: от Форума Аркадия до Форума Бовис, от Фор Тавра и Константина до Августеона и даже до Святой Софии, где её ждал приём у Патриарха. Ни буря ликования, ни град лепестков не утихали. За императором и Харальдом Средняя Гетерия и Императорская Тагмата получили такой же радостный приём.

Выйдя из Святой Софии, процессия остановилась перед Халкскими воротами, и император взошел на золотой трон, установленный на открытой площади. Теперь вукалов сопровождали пульсирующие звуки золотого органа; массивная звуковая машина возвышалась, словно небольшое здание рядом с троном. Когда музыка смолкла, толпа волшебным образом затихла, оставив в ушах звенящую тишину. Император подробно описал ход кампании и перечислил добытую добычу. Через определенные промежутки времени толпа разразилась ритуальными возгласами. Затем император повернулся к Харальду и начал восхвалять доблесть варягов Средней Гетерии и их манглавитов. «Этот человек спас Рим», — заключил император, вызвав свистящую, волнообразную клятву толпы. Харальд взглянул на сверкающую улицу, полную восхищенных лиц, и увидел погребальные костры ста сорока трёх клятвопреступников Средней Гетерии, которые теперь сидели на скамьях в Вальхоле. Он взмолился Одину, чтобы тот дал им видение одержанной ими победы. И он пообещал им, что, когда Мар вернётся в Город Императрицы, они будут отомщены.

Финальный акт этой затянувшейся драмы разыгрался на ипподроме. Императору разрешили передохнуть в его покоях, а затем он присоединился к Харальду и его свите, чтобы подняться по мраморной лестнице в императорскую ложу. Пока сановники готовились к его появлению, император отвёл Харальда в сторону. Это был не первый их разговор наедине; после битвы они обсуждали сражение как воины друг другу и вновь пережили хрупкий, бессмертный миг, когда объединённые воли всего двух человек каким-то образом прорвали стену булгарского войска. Несмотря на апофеоз этого дня, а может быть, именно благодаря ему, император казался ещё более человечным, чем в предыдущей беседе. «Часто говорят, что одержать победу на поле боя легче, чем праздновать её в Константинополе», – тихо сказал он Харальду с лёгкой задумчивой улыбкой. Затем появились два патриция, чтобы сопроводить его в императорскую ложу.

Харальд последовал за ним и взглянул на десятки тысяч людей, заполнивших стадион. Вытянутая овальная дорожка для скачек была полностью скрыта пленными булгарами, которые безмолвно и неподвижно стояли в кольце хазар. Среди этой избитой толпы выделялись древние колонны, обелиски и статуи, установленные на центральной спине стадиона: огромный бронзовый бык; прекрасная женщина, которую считают Еленой из «Илиады»; обнажённая Афродита и облачённый в доспехи Арес; гротескные демоны и парящая бронзовая колонна, образованная тремя переплетёнными змеями.

Ипподром молчал. Император трижды перекрестился. Он кивнул в ответ на просьбу Паракимомена, и вукалы встали и запели римский гимн победы: «Воспоем Вечному Богу Всевышнему, ибо колесницы фараона Он ввергнул в море…» Когда пение закончилось, стадион снова затих. Булгарского хана Алунсиана ввели в ложу, и смуглый логофет дрома бросил поверженного правителя на императорский помост и прижал его изуродованное лицо к расшитым золотом пурпурным императорским сапогам. Император встал лицом к толпе и приставил сначала один сапог, а затем позолоченный наконечник церемониального копья к шее хана. Внизу, на полу ипподрома, хазары столкнули оставшихся булгар в песок, заставляя их подражать своему хану. Толпа отреагировала безумным, оглушительным ликованием. Харальд увидел в печальных глазах императора отсутствие у него желания подвергаться этому ритуальному унижению, предписанному вековым протоколом и психическими потребностями напуганного народа.

Харальд снова подумал о том, как всего один шаг разделял этих двух людей – торжествующего победителя и изуродованного побеждённого. Он понял, что если бы он остановился в тот момент, когда казалось, что ему остаётся лишь умереть достойно, то хан стоял бы сейчас здесь, демонстрируя пленённому населению Рима голову их императора. Что же толкнуло его, когда даже Один устал от своей судьбы? Возможно, Мария, а может быть, она была лишь вестницей некой высшей судьбы, судьбы столь глубокой, что даже Норвегия была лишь её частью, судьбы, которая теперь охватывала весь Рим, возможно, весь мир. Но даже когда он видел необъятные размеры этой судьбы и чувствовал, как его тянет к её вихрю, его душу холодело столь же глубокое предчувствие.

Харальд смотрел на стадион, не обращая внимания на прыгающую и поющую толпу на трибунах, и наблюдал, как заходящее солнце разливается по крышам великого города, словно золотой лак. Пыль, поднятая пресмыкающимися булгарами, поднималась лёгким туманом, бросая на происходящее зловещий, апокалиптический сумрак. Судьба нашептывала ему в этих тревожных сумерках невыразимую путаницу загадок и ответов. Боги повелели мне спасти Рим в тот день, подумал Харальд. Может быть, когда-нибудь они попросят меня разрушить Рим? Сегодня я клянусь служить этому императору верой и правдой. Но почему моя душа говорит мне, что наступит день, когда я брошу в прах незрячее лицо римского императора?

Георгиос Малеинус считал себя весьма одарённым в своём деле. Высокий, страдавший ревматизмом суставов, из-за которого он постепенно становился ниже ростом к шестидесяти годам, он слишком много пил и не питал особых иллюзий относительно своего положения в городе; он знал, что ему никогда не позволят купить даже диплом экзарха, и, если уж на то пошло, ему было совершенно наплевать, окажется ли он когда-нибудь в одной комнате с императором или нет. Тот факт, что он сейчас находился в одной комнате лицом к лицу с братом императора, доказывал, насколько ценны все эти выдуманные титулы. Да, придворные хвастуны приходили и уходили, но Георгиос Малеинус всегда был при деле: покупал дёшево и продавал дорого.

«Ваше преосвященство, — произнёс Малеин с обманчиво простоватой интонацией, — я хотел бы пригласить вас в качестве моего гостя осмотреть поместье. Оцените сами его удобства. Сравнив увиденное с запрашиваемой мной ценой, вы сочтёте себя фаворитом Фортуны».

«Любимец фортуны», – с горечью подумал Константин. Чудесное выздоровление императора было для фортуны ударом под зад. Его бедный племянник, цезарь, фактически находился в изгнании, лишённый даже права войти во дворец. К тому же, это было несправедливо; возможно, цезарь и не был героем в болгарской кампании, но никто не дал ему возможности им стать.

«Прошу прощения, ваше преосвященство, — сказал Малеин, потирая свой опухший красный нос жесткими пальцами, — но не хотели бы вы осмотреть поместье?»

«А, конечно. Объясните мне, почему это превосходное заведение предлагается по цене, которую можно было бы ожидать заплатить за скалистый склон и деревянную часовню?»

«Что ж, Ваше Преосвященство, с вами не шутят, это уж точно, поэтому я открою вам правду перед Вседержителем. Монастырь на острове Проте когда-то пользовался щедрым уставом, составленным при Болгаробойце, да сохранит душу Вседержитель, и он невероятно разбогател. Некоторые говорят, что под покровительством кого-то из семьи Болгаробойцы; кто именно, они не уточняют. По-видимому, покровитель умер, а устав не был возобновлён. Итак, чтобы вы не сказали, что Георгиос Малеин скрыл от вас всю правду, причина, по которой устав не был возобновлён, заключается в небольшом скандале».

«Правда?» — спросил Константин, слегка заинтересовавшись. Хоть какой-нибудь возмутительный слух оживил бы заурядное представление этого торговца грязью. Константин выглянул из окна практически нефункционального кабинета, столь щедро предоставленного ему в дворцовом комплексе (вид выходил на глухую южную стену Нумеры), и затосковал по Антиохии.

«Да, Ваше Преосвященство. Похоже, хартофилакс этого монастыря, старый человек, вбил себе в голову, что брат-настоятель этого заведения на самом деле демон. Говорят, этот старый книжный канюк убил брата-настоятеля и сбежал в Каппадокию. Думаю, грех Содома был связан с этим местом, и это стало причиной всех бед. Но как бы то ни было, император не захотел возобновлять устав, и заведение обанкротилось. Но скажу вам, Ваше Преосвященство, хотя монахов и нет уже четыре или пять лет, заведение – это бриллиант в диадеме Вседержителя, так сказать. Вам просто нужно будет расчистить птичьи гнёзда, и всё будет снова в строю».

«Так почему же кто-то ещё не купил его за эту «безнравственно мизерную» цену, о которой вы упомянули, не устроил новый устав и не пожинал плоды щедрости Проте? Наверняка любой, даже с незначительным влиянием при дворе, мог бы получить новую хартию».

«Вот в чём проблема, Ваше Преосвященство, и вот почему я вижу в вас потенциального покупателя необычайных качеств. Похоже, ваш брат, достопочтенный Орфанотрофус Иоаннис, постановил, что ни при каких обстоятельствах не должен быть составлен новый устав для монастыря в Проте. Я думал, что, раз вы, так сказать, вырезаны из одного куска…»

«В самом деле». Константин понадеялся, что его пылающий лоб не покроется так быстро, чтобы выдать его внезапный интерес к монастырю в Проте. «Что ж, сударь, вы весьма убедительный оратор. Не понимаю, какой вред может принести поездка на лодке, чтобы осмотреть это заведение, тем более что погода сейчас прекрасная».

Император дал знак своему камергеру, что поговорит с гостем неформально, и евнух в белом одеянии отступил, словно статуя на колёсах. Мара пригласили подойти к огромному золотому трону с пурпурным балдахином. Император возобновил свои ежедневные аудиенции в Хрисотриклине, главном тронном зале для недипломатических приёмов, и восседал под самым центром огромного золотого купола, поддерживаемого восемью равномерно расположенными апсидами; кольцо серебряных канделябров озаряло купол светом. Дневные дела затянулись до поздней ночи.

«Гетерарх». Голос императора не выдавал усталости от возобновления обязанностей. Он принял свою обычную, идеально прямую позу, положив руки на бёдра. Взгляд его был твёрд, как драгоценные камни его диадемы. «Вы здоровы?»

«Да, Ваше Величество». На Маре не было ни униформы, ни знаков отличия, только тёмный шерстяной плащ с капюшоном, который ему было приказано носить на голове. Его привезли из Паристрона в карете с занавеской и проводили в Хрисотриклинос сразу по прибытии в город.

«Я узнал, что вы выполнили своё задание в Паристроне с усердием и тщательностью. Мои дети, особенно те из Паристрона, кто был вынужден покинуть свои дома, благодарны вам, и во имя Вседержителя я благодарю вас за них».

Мар поклонился. «Ваше Величество».

Император согнул пальцы и слегка упер руки в бёдра. «Я обдумывал ваше следующее назначение, гетерарх. В ваше отсутствие я размышлял о действиях Великой Этерии в битве, в которой мы одержали победу над булгарами. Я пришёл к выводу, что ваш вклад, как личный, так и как командира Великой Этерии, не соответствовал стандартам, ожидаемым от отряда, отмеченного не только защитой римского самодержца, но и сохранением славной истории и наследия Великой Этерии». Император слегка наклонился вперёд и пристально посмотрел на Мара, словно ища что-то за его остекленевшими глазами. «Меня окружают те, кто считает, что действия Великой Этерии, и прежде всего Гетерарха, были либо изменой, либо трусостью, либо и тем, и другим. Человек, который привёл нас к победе в тот день, ваш товарищ тавро-скиф Харальд Нордбрикт, особенно подозрителен. Пережив эту битву и увидев, в каких невероятных трудностях оказались вы и ваши люди, я полагаю, что интерпретация Харальдом Нордбриктом ваших действий, хотя и понятная, была искажена потерей его людей и эмоциями того дня. Но поскольку я понимаю чувства Харальда Нордбрикта, и поскольку я вряд ли могу позволить, чтобы мои варяги нападали друг на друга, чтобы уладить этот вопрос между собой, я позаботился о том, чтобы вы с Харальдом Нордбриктом были пока разлучены, и намерен продолжать это разделение. Отсюда ваше назначение в Паристроне и та секретность, с которой вас доставили сюда. Возможно, когда наши границы станут надежнее, я позволю Харальду Нордбрикту обсудить ваши действия с вами лично. Но сейчас вы оба нужны мне на службе.

Император позволил рукам слегка успокоиться. «Гетерарх, я знаю, как, пожалуй, никто другой, что вы – офицер, который служил мне верой и правдой во многих кампаниях и которому до этого прискорбного инцидента не приходилось ни перед кем извиняться за свою храбрость или преданность. Но вы также офицер, который позволил своим действиям настолько подорваться, что это стало поводом для пересудов. Уверен, вы понимаете, что подобные пересуды недопустимы в отношении личной гвардии императора, поскольку они провоцируют активные, по сути, вооружённые, спекуляции, которые могут оказаться фатальными не только для регента Рима, но и для самой империи. Соответственно, я решил освободить вас от должности гетерарха и перевести вас и ваших людей в Италию. Отныне ваш титул будет «Дрангарий катапаната Италии». Эта новая должность, как вам известно, налагает значительную ответственность». Действительно, ситуация в Италии была критической, и император считал отправку подозреваемого Мара необходимой авантюрой; Сейчас провинция была практически потеряна для сарацинов, и любое предательство Мара вряд ли могло ухудшить ситуацию. И, возможно, Мар искупит свою вину. Император сожалел, что Харальд Нордбрикт не отомстил так скоро, как надеялся, но он сожалел и о многом из того, что эта должность вынудила его совершить. «Я хочу, чтобы вы воспринимали это назначение как выражение моей уверенности в том, что вы вернёте себе дисциплину и эффективность, которые так хорошо служили вашему императору и Римской империи в прошлом».