Далассена последовал за топотеретом вниз. Мар рассматривал резную табличку из слоновой кости на стене Далассены; на ней был изображён Святой Димитрий, «святой воин», в доспехах, подобных доспехам офицера Тагматы. Сердце Мара забилось. Неужели это случилось? Если да, то его поспешность была более чем оправдана. Время ещё есть; Иоанна отвлекут грандиозные хлопоты, связанные с государственными похоронами и помазанием кесаря в качестве нового императора. И, возможно, искреннее горе. Да, время ещё есть. Мару казалось, что сердце выпрыгнет из груди, когда он снова услышит, как сапоги Далассены цокают по мрамору.

Лицо Далассены было не просто пепельно-серым, а имело болезненный, слегка зеленоватый оттенок. Мар подумал, что тот сейчас упадёт в обморок; его взгляд был ошеломлённым и бессильным. Мар помог ему сесть. Далассена закатил глаза, словно умирающий, его голос уже доносился из склепа. «Булгары», — сказал он. «Булгары уже захватили Паристро и Македонию и блокировали Фессалоники. Мы потеряли Западную империю. А они в десяти днях пути от стен Константинополя».

Мар наклонился, схватил Далассену за воротник и резко поднял на свет суровое лицо Великого Домикшечника. «Это ничего не меняет в наших сегодняшних планах», – прошипел Мар. «Мы отбросим булгар. И в пылу битвы такому отважному воину, как манглавит Харальд Нордбрикт, может грозить множество опасностей». Мар позволил Далассене откинуться на спинку кресла. «Разве ты не понимаешь? Император не может вести свои войска в бой. Ты будешь верховным командующим армиями Римской империи. И рядом с тобой не будет более верного соратника, чем командующий Великой этерией империи».

«Это безумие!» — перекрикивал Харальд шум в арсенале Магнаны. Дым от факелов Оптиматов — имперских носильщиков багажа — застилал свет дискообразных многоканделябров, пылающих высоко в подземельях. В дальнем конце огромного склада сквозь дымку, словно странные механические монстры, возвышались огромные осадные машины. Количество и разнообразие военного снаряжения, вывозимого и загружаемого на вьючных мулов и повозки, поражало воображение: связки дротиковых щитов, осадные лестницы, мостовые понтоны, палатки, переносные огнеметы разных размеров, а также глиняные снаряды, наполненные жидким огнем, палатки, контейнеры для стрел, кожаные полевые ванны; один из Оптиматов промчался мимо со стопкой переплетённых тактических трактатов. «Зачем они вывозят осадные машины? Они просто будут нас тормозить!»

Мар вопросительно покачал головой. «Они думают, что Фессалоники могут пасть!»

«Вероятно, так и будет», — крикнул Харальд, — «если мы сбавим скорость, чтобы защитить все это снаряжение!»

Мар кивнул в знак согласия. «Что ты ищешь?»

«Вот это!» — Харальд полез в холщовую сумку и вытащил мягкий кожаный сапог, с которого свисали длинные кожаные ремешки. «Обмотаешь ремни, и они не слетят, даже если наступишь в смолу. Мы увязнем в грязи, а эти, — он хлопнул по своим тяжёлым кожаным сапогам, — «будут проблемой!»

«Готова ли средняя Гетерия к выступлению?» — крикнул Мар, как раз в тот момент, когда на него налетел Оптимат, несущий корзину, полную подков.

«Да!» — Харальд понял, что решение было простым. Сначала нужно спасти тело Рима; затем он сможет разобраться с головой, а тело — исцелить. А потом можно будет отправиться домой. Харальд поднял несколько мешков с обувью и крикнул дюжине своих людей, чтобы те уносили остальное.

«Вы возвращаетесь в свои казармы?» — закричал Мар. Металлурги начали стучать молотами по одной из осадных машин.

«Да! Тогда я пойду к себе домой в город за Грегори! Моим переводчиком! Я не хочу, чтобы кто-то неправильно понял боевой приказ!»

Мар оглядел огромный, дымящийся, шумный, пропахший потом и пламенем склад, глаза его блестели от волнения. Он сжал кулаки, твёрдые как сталь, и проревел в гуле: «Я уже чувствую вкус вороньего вина!»

Харальд в одиночку поднялся на холм к своему дворцу. Несмотря на непрекращающийся дождь, город был полон домыслов, возможно, начинающейся истерии. Огромная толпа собралась на форуме Константина, чтобы послушать одновременные речи разных ораторов с совершенно разными взглядами; один длинноволосый юноша, вероятно, богомил, объяснил нападение греховностью города, в то время как седой одноногий старик, вероятно, ветеран походов Болгаробойцы, читал мрачную литанию зверств, которые булгары и сейчас творят над жителями Рима. Даже в фешенебельном районе Харальда люди собирались на углах улиц небольшими, беспокойными сборищами; их беспокоило неминуемое вторжение в город. И казалось, что каждый слуга в округе сновал туда-сюда по улице, нагруженный мешками с зерном и глиняными кувшинами с вином и маслом, поскольку семьи запасались провизией для осады. Некоторые слуги даже вывозили большие триптихи из слоновой кости или бронзовые скульптуры, чтобы продать их за наличные.

Улица Харальда ничем не отличалась от других; горничная из дома соседа перегнулась через балкон и спросила, видел ли он уже орду булгар и правда ли, что они пытают женщин после того, как насилуют их? Повозка с грохотом поднималась по мощёному холму, два евнуха хлестали мула; повозка была загружена тремя откормленными, хрюкающими горностаями, без сомнения, незаконно приобретёнными у оптовика, торгующего свининой. Женщина в дорогой меховой накидке ждала у входа во дворец. Нет, я ещё не видел булгар, мысленно повторил Харальд. Они уже как минимум в десяти днях пути, и мы непременно отбросим их назад прежде, чем они увидят Регий, не говоря уже о городских стенах. Возвращайся к мужу и позаботься о налогах, которые потребуются для оплаты этой кампании.

Женщина подошла к Харальду, прежде чем он успел спешиться; её мокрый плащ закрывал ей голову. Она положила руку на его сапог и подняла лицо. Голова Харальда резко вскинулась от удара её пылающих сапфировых глаз. Мария быстро отдернула руку, словно коснулась раскаленной жаровни. Она пристально посмотрела на него, прежде чем заговорить. «У меня нет права. Но я должна поговорить с тобой, прежде чем ты уйдёшь. Должна. Я ждала».

«У меня нет времени на ваши игры, госпожа», — резко ответил Харальд. «Я должен играть в войну, которая, как вы говорите, не менее тривиальна, чем детская, но в которой ставки оплачиваются кровью». Харальд спешился и встал над ней. Её лицо было некрашеным, а бледная кожа была покрыта каплями дождя. «Может быть, вы подскажете мне, как убить болгарина, если он попытается заняться со мной любовью?»

«Я пришла не для того, чтобы насмехаться над тобой», — тихо сказала она, и её голос был подобен хрустальным каплям, падающим с серого, уродливого неба. «Я знаю, что я…» Она вздохнула и выпрямилась. «Я пришла не для того, чтобы оправдываться. Мне не в чем извиняться. Что сделано, то сделано. То, что ещё можно исправить, я хочу исправить. То, что я должна сказать, касается твоей жизни».

Харальд устало покачал головой. «Туда, куда я направляюсь, я, кажется, буду вне досягаемости твоих интриг».

«Пожалуйста. Ты же знаешь, я не…» Она замолчала, и её губы, окрашенные в более фиолетовый цвет, чем обычно, задрожали. «Ты знаешь пустоту внутри меня. Я знаю, ты пытался до меня достучаться. Я несчастна». На её лице было такое отчаянное выражение, какого он никогда раньше не видел. «Умоляю тебя, сжалься надо мной».

Харальд вспомнил кое-что из сказанного ею когда-то, и задался вопросом, какая эксцентричная звезда теперь заставила его действительно пожалеть ее. «Войди внутрь».

Слуги Харальда были в неистовстве, носясь с кувшинами и мешками для зерна и унося серебряную посуду в подвал на хранение. Его камергер, Никитас Габрас, стоял посреди прихожей, словно генерал, командующий нападением. Харальд лишь раздраженно взглянул на Габраса; он оставил лакея Иоанна при себе, потому что, похоже, в Риме проверенный шпион ценился почти так же, как и верный друг. Время от времени, однако, ему приходилось сдерживать себя от соблазна спуститься вниз и буквально разорвать Габраса надвое на глазах у всей своей свиты раболепствующих евнухов и служанок. «Григорий, — крикнул Харальд в угол огромного дворца, — ты готов отправиться в викингское путешествие со своими норвежскими товарищами?» — приглушенно крикнул Григорий, и через несколько мгновений маленький евнух появился в дальнем конце прихожей; Он носил льняной плащ и таскал с собой сумку из шкур в скандинавском стиле. «В бою нам не страшны никакие шторма!» — увещевал он самоуничижительным тоном.

Харальд ухмыльнулся, увидев кеннинг Григория. «Ты первый римский норманн», — ласково сказал он Григорию. Харальд взглянул на Габраса, который всё ещё руководил своей кампанией, и его осенило. «Камерлен, — рявкнул он, — брось это! Ты идёшь на войну!» Габрас выглядел так, будто ему только что вонзили нож в рёбра. «Да. Ты можешь быть полезен. Моему переводчику и храброму товарищу, ветерану многих сражений, нужен денщик, чтобы донести его сумку до фронта. Ты назначен на эту должность. Любое промедление в выполнении этого приказа будет наказано в соответствии с правилами поведения Средней Гетерии». Изумлённый Габрас быстро капитулировал перед ледяным взглядом Харальда и вцепился в сумку Григория, словно был рождён для этой должности.

Харальд жестом пригласил Марию следовать за ним наверх. Он быстро пошёл впереди неё в свою сводчатую, освещённую свечами спальню. Его аланка стояла в ожидании, её гибкое тело было закутано в белый шёлк, а опалово-серые глаза были полны тревоги. Он поцеловал её в гладкий, как мрамор, белый лоб и отпустил. Она грациозно прошла мимо Марии, пронзительно глядя на неё, словно жеребец, оценивающий другого.

«Она похожа на белого леопарда, которого я видела однажды», — восторженно сказала Мария, явно не в силах сдержать восхищение столь же великолепной самкой. «Вы, должно быть, прекрасны вместе — ваше золото и её слоновая кость».

«Да, — сказал Харальд, — и сегодня ночью, когда она обхватит меня своими лапами пантеры, она искренне пожалеет, что это может быть последний раз. Не потому, что она любит меня — она меня почти не знает, — а потому, что я хорошо её оберегал. И я научился видеть красоту в этой простой истине».

Мария выглядела ужасно огорчённой; он не знал, от чего именно, но ему было приятно видеть её страдания. Она опустила голову, так что он больше не мог её видеть. «Я подлая стерва. Я не хотела говорить об этом».

«Нет. Давай поговорим о любви. Твои возлюбленные и мои возлюбленные. У меня теперь новая возлюбленная. Когда я в её объятиях, я не всегда думаю о тебе».

Мария подняла взгляд, и на ее лице отразилась слабая надежда. «Я всегда думаю о тебе».

«Даже когда ты разрываешь плоть с каким-нибудь новым кавалером?»

«Был любовник. Когда-то. Я сделал это, чтобы… Я не буду лгать и говорить, что сделал это ради тебя. Я сделал это, чтобы спасти себя. Но теперь никого нет. Я опустошён».

«Вы сами постелили себе постель, госпожа. Если она пустует, то это ваша вина».

«Да». Казалось, она приняла какое-то решение, словно путник, который оглядывается на свой дом и в этот момент понимает, что больше никогда не вернётся. «Я пришла рассказать о сне, который мне приснился в этой постели».

Харальд ощутил страх, словно короткий, внезапный порыв ветра в комнате. Её сны, если им верить, обладали странным пророческим смыслом. Вполне вероятно, учитывая её странную, печальную душу, что она была обречена видеть будущее. Своего рода провидица, хотя, по-видимому, не могла впасть в транс. «Говори об этом», — сказал он ей.

Она описала сон, воронов, короля за ручьём и рану на его шее. Закончив, она добавила: «Я не думала, что это важно, потому что я думала, что это действительно обо мне. Что я скучаю по тебе». Она слепо покачала головой, словно пытаясь избавиться от какой-то ужасной мысли, и слеза скатилась по её виску. «Однажды я хотела убить тебя. Я думала, ты вестник моей смерти. Ты знаешь это. Но я не хочу, чтобы ты умирал». Она подняла на меня полные слез глаза, её губы ужасно скривились. Впервые в моей жизни Харальд с изумлением заметил, что она выглядит уродливо. И в этот момент его сердце тронуло. Она была женщиной, человеком, а не богиней, в конце концов. Он был не глупцом, раз искал её отчаявшуюся, потерянную душу. «Пожалуйста, не иди на эту войну», — сказала она, рыдая. «Я сделаю всё, что ты хочешь». Я покину Рим навсегда, несмотря ни на что. Уйду в монастырь. — Её плечи сотрясались от рыданий. — Пожалуйста, поверь мне. Ты там умрёшь. Я это видела.

Она сжала кулаки так, что костяшки пальцев покраснели, а затем опустила руки, словно лишившись всех чувств. Голос её дрогнул; шёпот прозвучал словно крик из бездны: «Я не смогла бы жить, зная, что твоей души нет где-то в этом мире».

Он потянулся к ней, не столько из жалости, сколько зная, что её огненное прикосновение уничтожит это странное новое заклинание. Но она была холодна, почти безжизненна, и когда, рыдая, упала к нему, то была не Афродитой с обжигающими, змеиными, крадущимися руками, а маленькой девочкой, нуждающейся в целомудренном утешении. И каким-то образом он коснулся её одинокой, трепещущей души так, как никогда не касался, когда чувствовал себя глубоко внутри неё. Он оттолкнул её и взял за руки, боясь, что в любой момент жар и свет, заслонявшие её истинное существо, могут вернуться. «Обещаю, я не умру там», — сказал он ей.

«Я напуган».

«Я тоже», — признал Харальд. «Но в жизни нет ничего определённого. Даже судьба иногда отклоняется от своего пути».

«Или, может быть, судьба вводит нас в заблуждение, заставляя думать, что она сбилась с пути». Мария неловко вытерла нос, и Харальд не удержался и снова обнял ее.

«Ты должна уйти», – сказал он ей. «Нашим сердцам нужно слишком многое сказать друг другу, чтобы снова воздвигнуть между ними преграду в виде обнажённой груди. Я вернусь к тебе». Она отстранилась от него, по-своему понимая эту новую, девственную верность. Она в последний раз сжала его руки, затем отпустила их и молча побежала к двери. Но под богато украшенной притолокой она замерла и неловко обернулась, словно эмоции окончательно спутали её конечности. Она посмотрела на него, и её голубые глаза были подобны фьорду в последний умирающий день лета. «Если я не вернусь», – сказал он ей, отвечая на вопрос на её печальном детском лице, – «тогда я хочу, чтобы ты знала, что я умер, любя тебя».