Харальд был ошеломлён. Этот человек предоставлял бесплатное и роскошное жильё проституткам, в то время как его империя разлагалась, словно его собственный ходячий труп. Лучше бы он умер поскорее.

Император закончил свою речь и повторил мучительную процессию. Монахини всё это время стояли на коленях, без сомнения, безмерно благодарные Деве за свою необыкновенную удачу. Император добрался до двора и посмотрел на весеннее небо, словно ища одобрения от Небесного Трибунала. Его голова дёрнулась, затем медленно опустилась. Он закашлялся и упал на мостовую, прежде чем кто-либо успел его поддержать. Его конечности мгновенно одеревенели и затекли. Голова стучала по мостовой, словно молот медника, в то время как Харальд и печально взорвавший евнух опустились на колени, чтобы помочь ему. Харальд с изумлением посмотрел на лицо императора. Оно было цвета крови, а глаза – белыми, демоны лишили его даже зрения. Зубы императора скрежетали, как у зверя, а конечности совершенно онемели под губчатой, болезненной тканью, покрывавшей всё его тело.

После многих ужасных минут припадок прошёл, глаза императора вернулись в нормальное состояние, и он с извиняющимся видом поднял голову. От усилий, прилагаемых им для ударов о мостовую, его голова была в крови. Дыхание хриплое, и он едва мог поднять голову, не говоря уже о том, чтобы встать на ноги. Харальд странным инстинктом подсказывал, что его мучают две болезни: одна истощает его силы, оставляя уязвимым для второй, от которой опухают конечности. Но он не был учёным врачом. Он знал лишь, что правдивы уличные слухи, а не заверения из дворца. Отец, которым он восхищался и которого уважал, уже мёртв. И теперь даже это раздувшееся тело вскоре будет милосердно предано земле.

Харальд стоял в прихожей императрицы, размышляя, связано ли её приглашение с приближающейся смертью мужа и увидит ли он Марию. Евнухи быстро провели его в её столовую. На небольшом столе стояли лишь два изящных прибора: серебряные блюда с чеканкой и кубки из резного золота, зажатые между стеклами. Грудь Харальда опустела от последней надежды, связывавшей его сердце с Римом.

Он совершил обычные земные поклоны при входе Зои, и она рассмеялась, словно этот ритуал был шуткой, а не поклоном её пурпурнорождённому величию. Поднявшись с толстого багряного ковра, Харальд не был готов к тому, что увидел, как и два дня назад, когда стал свидетелем печального зрелища её мужа. Словно Зои лишила себя юности после катастрофического упадка своего супруга, словно только здесь, во дворцах, которые были её родной землей, её истинная красота могла полностью проявиться.

Зои была одета в простой скарамангиум, который она ввела в моду, но это платье с высоким воротником было полностью расшито жемчугом; её фигура казалась лёгкой и очерченной, без видимого объёма, словно живая мозаика. Волосы она заплела на голове, отчасти в стиле, который Мария так эффектно продемонстрировала в гостинице Аргируса, но с лентами, усыпанными жемчугом и бриллиантами, вплетенными в ослепительно золотые локоны. Её голубые глаза не обладали таким же жаром, как у Марии, но сегодня они были невыразимо глубокими, почти как аметист.

«Келеусате». Евнух помог Харальду сесть, после чего Зоя села, сверкая, словно галактика, при каждом движении. Появился жрец и пропел благословение, а слуги внесли миниатюрные оливки и икру. Вино разлили и разбавили водой.

«Я скучала по тебе, Манглавит. Конечно, Мария говорит о тебе».

«Я тоже скучал по вам, ваше величество», — искренне сказал Харальд; он был ослеплён. «Должен неловко и дерзко признаться, что я не осознавал всей глубины своего лишения, пока не увидел вас мгновение назад, и даже стыжусь того пылкого желания, которое испытывали мои глаза в эту минуту».

— Твой греческий значительно улучшился, Манглавит. — Зоя слегка наклонила голову, и на её тёмно-красных, почти амарантовых губах мелькнула усмешка. Харальд понял, что слишком многого добился: она была не только красивее, но и величественнее. Его лоб вспыхнул.

Зоя какое-то время молча поглощала свои маленькие оливки, изредка поглядывая на Харальда, словно на слугу, в присутствии которого она могла есть без малейшего смущения. Харальд лишь слегка стыдился своих мыслей о ней, наблюдая, как её роскошные губы всасывают кусочки. Он вырос при дворе и знал, что умирающий король – это мёртвый король, и что его вдова, пусть даже по необходимости, вскоре возьмёт в постель другого мужчину. Он вспомнил, как Зоя смотрела на Михаила Калафата в Антиохии, и подумал, что эта императрица, несомненно, уже принимала наследника своего мужа; Мария не раз говорила ему, что разделяет те же подозрения. Самому Харальду пришлось задуматься о преемнике императора: человек, от которого он всецело ожидал, что он расправится с Иоанном и исправит злодеяния Студиона, оказался гротескным, умирающим самозванцем. Всё изменилось. Мар был прав: им придётся взять инициативу в свои руки против Иоанна. Но как?

Когда подали рыбное блюдо, Зои выглянула из-под своих тонких, потемневших от краски ресниц и беспечно спросила: «Ты влюблен в Марию?»

«Да». Если ты хочешь поединка, Пурпурнорожденный, то король Норвегии окажет тебе услугу.

«Знаете ли вы, что я был против ее связи с вами?»

«Нет. Но я не удивлён. Она — дама высочайшего ранга. Я всего лишь барборос -манглавит, слуга Рима. Надеюсь, моя служба принесла ей хоть какое-то удовлетворение. Я считаю себя вправе служить где угодно».

«Значит, ты на нее сердишься».

«Она причиняет мне боль. Но я скандинав. Мы не проклинаем солнце, когда оно садится».

Зои подперла подбородок своими изящными руками. «Какая ты искренняя. Твоё сердце достаточно велико, чтобы признаться в боли, которую оно таит. Прости, что я раньше не донимала тебя разговорами о романтических делах. Твои взгляды меня интересуют».

Зоя молча ела рыбу, изредка лениво поддевая филе, обильно намазанное соусом, тонкой двузубой вилкой. Закончив, она какое-то время смотрела на Харальда, а он не отрывал от неё взгляда, одновременно вызывающего и заворожённого. «Как ты думаешь, я люблю своего мужа?» — наконец спросила она.

«Я не осмелюсь утверждать, что знаю Ваше сердце, Ваше Величество».

«Я люблю его. Я больше никогда его не увижу. Я попрошу, но мне не разрешат».

Хараид проникся печалью её аметистовых глаз; он понял, что она любила мужа, пусть даже и завела любовника в его отсутствие. Возможно, так же, как я, подумал Харальд, с моей девочкой-аланкой. «Вы переносите свою боль с изяществом, питающим душу, Ваше Величество».

«Любое мгновение, которое мы проводим с любимым человеком, – это время, украденное у судьбы. У меня была интерлюдия с солнцем в объятиях. Как и ты, я не проклинаю солнце, когда оно обнимает ночь». Зои замолчала, пока евнух нарезал мясное блюдо – жареного козлёнка. Когда слуга отошёл от стола, она слегка наклонилась к нему, её губы блеснули в…

Свеча. «Я слышал, что ты держишь или держал несколько женщин. Ты к ним возвращался?»

«Только шлюхе, которую я купил у Анателлона. Это пустая радость».

«Да. Но большинство наших удовольствий незначительны. А большие радости в жизни почти всегда оборачиваются против нас и приносят нам боль».

Вино, не разбавленное водой, сопровождало пустыню. Зоя долго и весело рассказывала ему истории о Болгаробоеде, древних богах и скандальных романах. Когда она позвала жреца, чтобы тот произнес заключительную молитву, Харальд был крайне разочарован. Он надеялся слышать её хриплый голос до глубокой ночи и забыть о Марии на несколько часов.

Он встал, как предписывал протокол, и скрестил руки на груди. Её бледная бровь слегка дрогнула. «Это первая ночь, когда достаточно тепло, чтобы сидеть на моём балконе. Пойдём, поговорим».

Балкон Зои представлял собой широкую аркаду, выходящую из её покоев. Многоцветное созвездие дворцового комплекса спускалось к морю внизу. Хризополис пылал на другом берегу реки на востоке. Харальд вспомнил другой балкон на другом берегу и то, что он чувствовал, стоя рядом с Марией и наблюдая за Великим Городом в ночи. Теперь его душа смотрела на другой меридиан. « Моё возвращение началось, – подумал Харальд. – Я оставляю позади не только Марию, но и другую любовь, которая больше не может меня удержать – Город Императрицы. Я провёл ночь в объятиях этих влюблённых-близнецов и познал их опьяняющую страсть и смертоносное безумие. Теперь я хочу лишь одного – бросить их на произвол судьбы. У меня есть долг перед народом Студиона и душой Асбьёрна Ингварсона, за который нужно отомстить. И тогда меня ждёт возмездие, которое разносится по бескрайним равнинам Руса и звенит в моей груди, словно пение воронов. Норвегия».

Зоя подошла к нему и положила руку ему на шею, и это прикосновение вызвало у него трепет, словно мозаичная Дева потянулась к нему. Она притянула его голову к себе и прошептала ему на ухо: «Говори тише, и ветер унесёт наши слова. Говорят, вы с Гетерархом намерены напасть на Орфанотрофа».

Харальд напрягся. Но, по крайней мере, она воспользовалась своим обаянием, а не своей внешностью; она позволила ему проявить хоть какое-то достоинство. «У нас есть намерения, но нет планов», — честно сказал он; даже если бы и были, он бы ей не сказал.

«Вы не можете ждать, — сказала она. — Мой муж может умереть в любой момент...»

«Если Ваше Величество простит меня, когда это произойдёт, мы должны дать Цезарю время собраться с силами. Если бы он мог присоединиться к нам против Иоанна, наши шансы на успех неизмеримо возросли бы». Харальд не стал добавлять, что они с Маром расходились во мнениях по этому вопросу.

Зоя яростно покачала головой. «Мой племянник – славный мальчик, но он слаб. Иоанн полностью подчинил его себе. Когда Алексий соберётся помазать его императорской диадемой, я не удивлюсь, если Иоанн вырвёт корону из рук патриарха и возложит её на свою уродливую голову. Он непременно займёт трон. Мой муж его удержал. При следующем Михаиле Иоанн обрушит на мой народ такой ужас, какой вам и не снился».

«Ты предлагаешь, чтобы я лично прихлопнул Джоаннеса? Помнишь, ты уже просил меня однажды разделать эту птицу. И ты слышал мой ответ».

«Тогда ты был невинен. Ты и сейчас остаёшься невинным. Но следующее откровение может стоить тебе жизни».

Харальд взглянул на её напряженное, вопрошающее лицо. Она была прекрасна и в этой роли. И всё же в её словах была правда. Он был совершенно застигнут врасплох состоянием императора; он не мог позволить себе больше подобных откровений. Мар становился всё более ненадёжным, если не сказать коварным; Харальд начал подозревать, что цели Мара простираются далеко за пределы смерти Иоанна, и он понятия не имел, как он и его люди впишутся в планы Мара. А теперь Цезарь даже не мог заслужить одобрения своей возлюбленной. Но что же предложил этот союзник? «Ты позвала меня сюда не для того, чтобы спасти мою жизнь, госпожа. Какую цену ты предлагаешь мне за спасение твоей собственной?»

Зои улыбнулась и постучала ногтем по идеально белому зубу. «В самом деле. Буду откровенна. Мне нужно найти защитника. Несмотря на нашу… отчужденность, мой муж никогда не позволит своему брату причинить мне вред. Если бы мой муж умер, а мой народ был бы повержен Иоанном, я бы оказалась в большой опасности». Она стиснула зубы с истинным эллинским благородством. «Я не боюсь смерти, Манглавит. Я боюсь оставить Иоанна в живых».

«Да. Я видел, как горел Студий». Харальд снова почувствовал, что судьба играет с ним, вынуждая его играть. Эта ставка была огромной. «Как ты можешь гарантировать, что после того, как я отрублю голову этому орлу в чёрном облачении, императорская тагмата не подчинится своим господам-динатам и не устроит резню моим людям в отместку? Они, конечно, не будут скучать по Иоанну, но с радостью воспользуются предлогом уничтожить всех варягов в Риме».

«Я бы пошёл к своему народу и призвал бы их восстать против Тагматы. Это изменило бы баланс сил в вашу пользу, не так ли?»

Харальд перебрал в голове бесчисленные варианты, которые они с Маром обдумывали месяцами. Да. Она была права: отвлекшись на гражданское восстание, Тагмату можно было бы победить. Затем он призвал себя вести себя с Зоей, как правитель с правителем. Он больше не был простым слугой Рима. «Да, я верю, что вы можете гарантировать, что мои люди не будут наказаны. Но какова будет моя награда?»

'Рим.'

Какое чудовищное коварство! Безумие охватило Рим. Добрые гибли, а остальные жили в огромных структурах своей лжи. «В самом деле, мать моя». Харальд не пытался скрыть насмешку в голосе. «Ты хочешь усыновить меня, как усыновила Цезаря, и назвать меня в честь какого-нибудь императора Древнего Рима, полагаю. Или, может быть, более грандиозного имени. Королем Македонии, в честь Александра».

Зоя отошла от него и посмотрела на узор из ярких огней и чернильно-чёрной воды. «Я бы сама помазала тебя. Я бы даровала тебе единственную реальную власть, оставшуюся в Риме. Помазание в Святой Софии — пустой ритуал без коронации, которая может произойти только между моих ног».

Харальд вообразил, как его захватывает вихрь, увлекает безумие Рима. Одна лишь мысль о её наготе, ожидающей, была достаточным опьянением; подумать о силе, которую дарует проникновение, означало покинуть срединное царство и резвиться среди богов. Но это была фантазия. С её стороны это было хвастовство. Она играла женщину, но в её чреслах была только сила. И она будет охранять эту силу пустыми обещаниями. «В самом деле, — сказал он, и его мимолетное безумие теперь вернулось к ироническому рассудку, — и чтобы отпраздновать нашу помолвку, я сорвал бы с небес пояс Ориона, — он указал на созвездие, кружащееся над ними, — и закрепил бы его на твоих прекрасных чреслах, как брачный пояс. Мне стоит лишь дотянуться до него».

Зои улыбнулась, словно сдерживая смех, словно ребёнок, застигнутый врасплох. «Мой венец не так недостижим, как твой свадебный подарок. Но, отказавшись от него, ты дал мне необходимое заверение в том, что твои амбиции имеют практические пределы. Позволь мне дать тебе заверение, которое ты так хочешь. Если хочешь, я поклянусь на осколке креста, на котором распялся наш Спаситель, что сдержу и другое обещание, данное сегодня вечером».