Опьяненный до невероятия, Мар схватил нежную кожу её груди зубами, разорвал её и попробовал на вкус. И тут его чресла взорвались.

Они вдыхали яростный контрапунто. Мар быстро упал с обрыва страсти, испытывая отвращение к себе, не потому, что взял чужую женщину, а потому, что осквернил себя. Что же изменилось на этот раз, подумал он, что заставило его сделать это? Неужели он действительно так сильно ненавидел Харальда Сигурдарсона? Или смерть была ближе, чем он думал? Его гениталии были холодными и грязными от её влаги. Она была шлюхой. Он оттолкнул Марию и отступил с её ложа.

Мария села и размазала кровь по груди, словно заворожённый ребёнок. Она смотрела, как Мар одевается. «Мне понравилось», — сказала она голосом, доносившимся словно издалека. «Ты был неуклюж, как тринадцатилетний мальчишка. Я соблазняла мальчиков с безбородыми подбородками и учила их. Теперь я научила тебя. Всё это для моего удовольствия. Как ты и сказал, я к этому пристрастилась».

Мар посмотрел на неё, как на прокажённую. «Ты безумна и пуста», — сказал он, надевая сапоги и вставая, чтобы противостоять ей. «Ты подобна западному морю, с этой великой силой, с этой великой бурей, но, подобно морю, ты бушуешь одна, в пустоте и тишине, без всякого смысла, пока мужчина не осмелится бросить тебе вызов. Каждый мужчина, который любит тебя, — глупец. Я был глупцом, что пришёл сюда».

Мария смотрела, как уходит Мар. В ушах стоял пронзительный шум. Она чувствовала себя такой же пустой, как море, которое описывал Мар. Не было никакого удовольствия, только дар боли, которого она требовала. Она ненавидела его, как и себя, и это не освободило её.

Алексий, Патриарх Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры, появился в ярком шёлковом одеянии с золотым шитьём. За сияющим Патриархом, сквозь на мгновение приоткрытые бронзовые двери его личных покоев, Мар увидел слуг, убирающих серебряные и золотые приборы с завтрака Патриарха. Мар упал на колени и прильнул лбом к красному ковру, усыпанному изящно вытканными золотыми хризантемами. Сладкий аромат благовоний наполнил его ноздри.

«Встань, гетерарх». Алексий поманил его пальцами, унизанными перстнями. «Встань». Лицо было странным, властным: женственные губы контрастировали с ястребиным носом, глаза неподвижные, настороженные, но тем не менее грозные.

«Отец, ты оказываешь мне честь...»

«Чепуха. Мне очень приятно. Поскольку Его Величество больше не может присоединиться ко мне за завтраком, мне часто кажется, что я теряю связь со светскими представителями нашей славной Империи. Я рад этой возможности провести частную и, поистине, интимную беседу».

Алексий провёл Мара по ряду вестибюлей и патриарших кабинетов; суетливые секретари с охапками документов и спешащие сановники в шёлке и золоте мало чем отличались от чиновников крупного императорского бюро. Мар отметил, что здесь царило единообразие целей, ощущение, что эти чиновники с беспрекословным повиновением служат одному господину.

«Я думал, мы могли бы побеседовать в моей церкви», – сказал Алексий. «Я намерен искупить твою душу ради Вседержителя, знаешь ли. Поэтому я попрошу Его о вмешательстве. Трудно отказать Ему в Матери-Церкви». Они вошли в короткий сводчатый коридор, выходящий на южную аркаду Святой Софии. Алексий подошёл к тяжёлой мраморной балюстраде и указал на обширный зал золотого света, простиравшийся над ними, над и под ними; куда бы ни посмотрел Мар, повсюду отблески цвета срастались в архитектурные формы, а затем снова растворялись в свете. Это Рим, сказал себе Мар, огромное сооружение, настолько замаскированное множеством и великолепием своих частей, что невозможно отличить, где реальность, а где иллюзия. Но не следует ослепляться светом. Здесь были настоящие стены, настоящие колонны. И если бы у человека хватило ума распознать и безрассудства убрать важнейшие опорные конструкции, он мог бы разрушить даже это сооружение.

«Он довольно хрупкий», – сказал Патриарх, словно прорубив окно в разум Мара. «Смотри». Он указал на массивный столб в конце аркады, один из четырёх, возвышающихся над возвышающимся центральным куполом. «Если сфокусироваться на свете, можно увидеть, как он наклонён назад». Мар прищурился; столб действительно заметно накренился, словно на него давил вес предположительно бестелесного золотого купола. «Когда я каждое утро вхожу сюда», – сказал Алексий, – «я благоговею перед тем, что Бог позволил куполу простоять ещё один день». Алексий оглядел огромную золотую оболочку с неожиданной теплотой и узнаваемостью, словно смотрел на маленького ребёнка, которого ему когда-нибудь придётся отправить навстречу жизни, войне, любви, разочарованию, смерти.

Через мгновение Патриарх повернулся к Мару, и звери в его темных глазах наконец вырвались на свободу. «Это моя крепость», – произнёс он ровным, но теперь гораздо более глубоким, почти сверхъестественно убедительным голосом. «Это самое мощное сооружение на земле. Его сила не в массиве стен, а в их хрупкости, в том, как они преображаются дневным светом в чистый свет Вечного Существа Бога. Когда-нибудь люди, возможно, с помощью средств, о которых мы сегодня и мечтать не можем, разрушат стены этого города. Но как что-либо может превзойти свет, в котором Вседержитель являет себя людям?»

«Дракон Нидафелла», — подумал Мар. — «Последний дракон поглотит даже свет Вседержителя».

Взгляд Алексея отвёлся. «Вижу, мне не удалось тронуть вас разговорами о Боге. Давайте же поговорим о Риме и о том, что мы должны воздать, если не нашему кесарю, то властям, которые дали нам кесаря».

Мар взглянул на золотой панцирь, который казался скорее отверстием, чем ограждением. Возможно, в этом свете была какая-то сила. Он позволял Патриарху говорить прямым языком скандинава, а не елейной лживостью римского придворного. Не разочаровывайте его. «Мы не потерпим дальнейшего вмешательства Орфанотрофа Иоанна в дела Империи».

Алексий поднял обе густые брови. «А мы кто, гетерарх?»

«Варяги Большой и Средней Этерии».

Алексиус кивнул. «Это немало. Тысяча воинов, доказавших свою боеспособность и, что ещё важнее, внушающих страх. И, что ещё важнее, уже расквартированных внутри дворцовых ворот, окружая самого Императора. Но разделяют ли вашу решимость схолы, экскувиторы и гикнаты Императорской тагматы» – всё это были элитные дворцовые полки? – «Если нет, они, безусловно, сдержат ваш стремительный натиск. Возможно, с фатальными последствиями для всех участников».

«Конечно, вы правы в своих опасениях», – ответил Мар. «Если бы нам пришлось победить Имперскую Тагмату», – сказал он, слегка хвастливо ухмыляясь, – «это могло бы занять у нас несколько дней. К тому времени народ возмутился бы и, возможно, создал бы ситуацию, которая вынудила бы нас принять любого предложенного ими кандидата. Какими бы искренними ни были намерения простого народа, у нас может остаться ещё один неподходящий кандидат. Но если бы Имперская Тагмата была убеждена, что и народ, и другие… силы тверды в своих желаниях, они бы согласились на наш переворот».

«Ловкая гипотеза, гетерарх. Но ты не можешь учесть самую значительную из многочисленных сил Рима, хотя бы потому, что в этой силе воля Вседержителя проявляется в человеческом облике. Я имею в виду багрянорожденных. И разве не багрянорожденные в настоящее время являются виновниками нашего затруднительного положения?»

«Старшая сестра – да. К счастью, она не последняя македонянка, рождённая в пурпуре». Мар сделал эффектную паузу. «Варяжская гвардия будет защищать вашу клиентку Феодору до последней капли крови, если она взойдёт на императорский престол. Мы, конечно же, надеемся посоветоваться о выборе её супруга и императора».

Алексий блаженно сложил руки. «Хорошо сказано, гетерарх! Аплодирую лаконичности выражений, которой славитесь вы, варяги». Взгляд внезапно метнулся к Мару, на мгновение буквально перехватив дыхание. «В делах, по Богу, я неоспорим на этой земле. В делах, касающихся кесаря, мои заботы многогранны. Я управляю государством в государстве, со всеми предсказуемыми трудностями такого управления. Вздорные митрополиты, некомпетентные епископы, мятежные священники в отдаленных кафедрах. Как и у государства, у меня есть враги. Внутри страны рост монастырей, независимых от патриаршей юрисдикции, превратился в эпидемию, высасывающую из церкви жизненно важные ресурсы. Внешне мне приходится бороться со злобной наглостью кафедры старого Рима, которая угрожает каждой душе в моем государстве. И не будем забывать о моей обязательной верности императору, василевсу и самодержцу римлян. Я коронован им и теоретически могу быть им низложен».

«Этот император никого не низложит».

Алексий осенил себя крестным знамением, молясь о том, чтобы Император смог завершить в Чистилище покаяние, начатое им здесь, на земле. «Да. Нам следует заботиться о Цезаре».

«Цезарь в Неорионе». Мар уловил удивление и новое уважение в быстрых, как у кошки, глазах Алексея. «Прошло четыре дня. Он всё ещё жив. Полагаю, он был слишком настойчив, и Иоаннис намерен сделать его более сговорчивым. Тем более необходимо начать процесс передачи власти этому Цезарю».

Алексий снова взглянул в золотой свод. «Я намеревался обратить тебя, но вижу, что вместо этого ты начал убеждать меня». Алексий отвернулся от огромной пещеры света. «Терпение Бога бесконечно. Но, как Он постоянно напоминает нам, наше время здесь коротко».

Сороконожка была длиной с человеческую руку, и когда она ползла по бедру Майкла Калафатеса, то, казалось, обвивала его голую конечность, словно многоногая змея. Он начал истерично кричать и отступил в угол камеры, мокрая и холодная слизь скользила по его голой спине. Он ничего не видел. Он задыхался и пытался заставить свое тело втянуться, исчезнуть, чтобы звери не узнали его. Но крики проникали внутрь, проскальзывая сквозь щели в двери, куда не проникал даже свет; он видел эти крики, они были единственным, что он мог видеть, они были острыми, горячими лианами, которые обвивались вокруг него, а затем вырастали огромными красными шипами, пронзавшими его плоть насквозь.

На четвёртый день из жерла бездны выскочила саранча, окутанная доспехами и дымом. Свет её ослеплял. Они хлестали его криками и вели в бездну, подгоняя его шипами и головнями. Огненные озёра горели со всех сторон, и сера отравила его лёгкие. Саранча не давала ему извергнуть крики из внутренностей, где шипы посеяли своё семя. И тогда они поставили его перед змеем, и змей изрыгнул гром.

'Племянник.'

Змея коснулась его. У неё было лицо человека. Крики затихли, оставив после себя лишь твёрдые стручки, хрустящие в его внутренностях. Вскоре тёплая жидкость растворила их.

«Племянник, ты знаешь, где ты находишься?»

Да. Да. Я бы сказал тебе, но человек меня больше не слышит. Я говорю с демонами на их языке. Да.

«Неорион. Помни Неориона, племянник».

Затем пришли сны, в которых армии Гога и Магога шествовали по земле. Вседержитель говорил с ним с далёкой горы. Он простер руки и показал царства мира, все маленькие города, видимые издалека. И Михаил уснул один; демоны не могли найти его под облаком.

'Племянник.'

Он проснулся, словно от толчка, и это узнавание было словно солнце над горячим морем. Неорион. Я был в Неорионе. Как долго?

«Ты знаешь, где ты, племянник?»

Майкл поднял взгляд и моргнул. «Неорион».

«Да. Пять дней. Твой обморок оказался более полным, чем я предполагал». Джоаннес протянул серебряный кубок; Майкл почувствовал запах вина. Он сделал большой, отчаянный глоток. «Я совершенно не знаю, что с тобой делать», — сказал Джоаннес. «Я надеялся, что ты познакомишься с кем-нибудь из своих гостей, возможно, будешь сопровождать их в их мучениях среди нас». Он обвел рукой тускло освещенную, зловещую комнату, и вино хлынуло обратно в пищевод Майкла, хотя дыбы и инструменты, на которые указал Джоаннес, не использовались. «Теперь я чувствую, что такое средство разрушит твой разум». Джоаннес взял щипцы и рассеянно осмотрел их, щелкая губами. «Ты так слаб». Он сделал паузу, словно эта фраза представляла для него глубокий философский интерес. «Ты так слаб, что я считаю тебя слишком ценным, чтобы тебя уничтожать. Да. Подумай об этом так же, как и я. Я знаю, что величайшие творения скульптора – это те, где форма сначала отливается в податливом материале, например, воске или глине, а затем закрепляется в вечной бронзе мастером-литейщиком. Поскольку тебя так легко лепить, ты станешь той материей, из которой я создам произведения поразительной сложности и долговечности.

«Я уверен, что вам не нужны мои слова, чтобы понять, насколько глубоко я раскаиваюсь в своем безумном, совершенно демоническом поступке против вас».

«Да. Я заметил твоё раскаяние». Джоаннес указал на кубок. «Пей, наслаждайся. Ты почувствовал кнут. Теперь тебе осталось только тащить тележку».

«Ты знаешь, я сделаю все, что ты прикажешь, если только...»

«Не продолжай, племянник. То, что я вчера увидел в твоих глазах, стоило целой жизни молений, исходящих из твоих уст». Джоаннес положил щипцы обратно на стол к остальным своим инструментам. «До своего одиночества ты был весьма красноречив. Меня заинтриговала глубина твоей дружбы с нашей Пресвятой Матерью. Заставив тебя выдержать такое испытание здесь, я не хотел бы лишать тебя возможности искать утешения на заботливой груди твоей Матери. Я хочу, чтобы ты почаще навещал её и советовался с ней по тем вопросам, которые ты уже решал раньше. Я лишь прошу, чтобы в обмен на свободу ты усердно практиковал мнемоническое искусство и декламировал мне всё, что скажет Её Величество, каким бы интимным или конфиденциальным оно ни было. Если я обнаружу, что твои воспоминания неполны, мы продолжим твоё обучение здесь, в Неорионе».

Майкл Калафатес взглянул на Джоаннеса, его глаза были полны благодарности, и прошептал: «Дядя, ваш голос — поистине голос ангельского воинства».

«Я надеялась, что ты не будешь меня искать». Мария стояла на крыльце своей виллы, глядя на мутное, малахитово-зеленое море.