«Сейчас они нам шоу устроят», — пробормотал Глеб.

Ярл Рёгнвальд вопросительно посмотрел на него.

«Эту команду они захватили, — проворчал пилот, — будьте уверены, они еще не всех убили».

Над водой раздался далёкий крик: «Голодный орел наконец-то насытился!»

У Харальда скрутило живот. Несколько кораблей, взбивая весла, быстро приближались к левому борту. На носу ведущей ладьи золото отражало солнечный свет: кольчуга, шлем и борода, украшенная золотым мишурой. Хакон.

С тех пор, как они покинули Киев, от Хакона почти ничего не было слышно. Он переписывался с ярлом Рёгнвальдом через гонца, и его люди спокойно тренировались на воде. И вот, когда Харальд уже начал думать, что Хакон — всего лишь очередной дьявольский сон, он явился.

«Ярл Рёгнвальд, мы должны пришвартовать наши корабли впереди!» — Хакон приказал, а не потребовал. «Скелеты-копуляторы наверняка развлекут нас. Хочу, чтобы они знали, что у нас тоже есть способности к искусствам!»

Ярл Рёгнвальд холодно поднял бровь, глядя на Глеба.

Пилот кивнул. «Страх — самый острый клинок печенега. Мы должны показать им, что наша сталь ничуть не хуже».

Печенеги протоптали тропу к реке, словно огромное стадо гигантских леммингов; лишь около дюжины деревьев у кромки воды, обнажённых до размеров мачт и причудливо спаренных, возвышались над рекой из человеческих и конских голов, шириной в тысячи локтей и длиной, достаточной для того, чтобы исчезать за далёким холмом. Воины спешились и стояли в своих грубых одеждах, а также в награбленном у дюжины других рас: домотканых халатах с кожаными шапками и куртками, кожаных и меховых туниках, шипастых и конических шлемах поверх блестящих чёрных волос, рваных фризских сукнах, кольчугах из кольчуг и железных дисков, и даже кучка печенежских властителей в шёлковых одеждах и сверкающих нарукавниках. Импровизированная орда разразилась катастрофическим, пронзительным, гудящим приветствием.

Корабль Хакона приближался к берегу. «Принесите мне инструменты, на которых я сыграю свою песенку!» — крикнул позолоченный великан. Пятерых смуглых человечков, связанных за руки и ноги, привели на нос корабля; варяги захватили печенегов недалеко от Киева и намеревались продать их в рабство в Константинополе, если не найдут им более подходящего применения.

Хакон снова заговорил, но его слова потонули в реве штормового ветра с берега. Вокруг одной из пар деревьев пронеслось какое-то движение. Два высоких ствола были наклонены друг к другу, их кончики пересеклись, образовав грубую арку.

Русские лодки гудели от пересудов. Глеб сердито сплюнул, стиснув зубы. Вырывающегося, бьющегося человека, с отчётливо видной обнажённой белой кожей, подняли и привязали между стволами деревьев, широко расставив руки и ноги так, что он стал похож на огромного белого паука среди верёвочной паутины. Вой печенегов то нарастал, то резко затихал, пока над водой не разносился лишь один звук: крик одного человека.

Печенегский меч сверкнул серебряной искрой у основания ближайшего дерева. Перекрещивающиеся верхушки деревьев едва заметно дёрнулись. Затем, с ужасающей внезапностью, древки разлетелись в стороны, и белый паук взорвался багровым взрывом. Туловище словно медленно вращалось в воздухе. Деревья резко встали вертикально, каждое из них болтало одной рукой и одной ногой.

Лицо Хакона было багровым, как закат, на фоне пепельно-серых лиц его варягов. Не говоря ни слова, он выбрал свой инструмент; темноволосый человечек издал неземной вопль, пока Хакон не сжал своей огромной рукой трахею. В другой руке Хакон держал широкий топор, отполированный до сурьмяного блеска. Он развернул печенега спиной к берегу реки и двумя молниеносными ударами рассек ему позвоночник. Прежде чем кровь успела хлынуть, Хакон выронил топор, раздробил рёбра и отогнул их. Обеими руками он зачерпнул содержимое полости тела и вытащил пенящиеся розовые лёгкие. Он схватил печенега за волосы и расправил лёгкие, словно крылья, над извивающимися плечами. Изо рта человечка хлынула розовая пена, и Хакон позволил ему упасть на колени, затем сорвал с него набедренную повязку. Он схватил копьё и осторожно ощупал прямую кишку печенега. После нескольких ловких толчков окровавленный кончик пророс между расправленными легкими.

Хакон схватил древко копья обеими руками и поднял своё творение высоко, словно крылатый боевой штандарт. «Кровавый орёл, суркоеды!» — закричал он. «Кровавый орёл, собачьи жёны!» Он в ярости потряс своим жутким штандартом. Кровавый орёл! Мы задушим вас пёздами ваших женщин!

Печенеги на берегу приготовили новую жертву. Деревья сломались, и ветви снова засвисали. Хакон поднял в ответ ещё один окровавленный штандарт. Ритуальный обмен ударами продолжался до тех пор, пока пятеро варягов не подняли над головой багряных кровавых орлов, а у печенегов не закончились деревья.

Наступила почти осязаемая тишина, словно воздух наполнился звукопоглощающим эфиром. Один из кровавых орлов дёрнулся, словно рыба на щуке. Наконец, к воде подошла группа печенегов в шёлковых одеждах. Ярко раскрашенные вожди держали в руках розоватые полусферические чаши. Они подняли сосуды и, отдав хвалу барахтающимся русским кораблям, жадно осунули их в свои запрокинутые рты.

«Они нас преследуют?» — ошеломленно спросил Харальд.

Глеб сплюнул. «Нет. Они показывают нам свои новые сосуды для питья. Вырезанные из черепов наших людей».

Хакон перевёл свой мрачный, пылающий взгляд на оставшегося печенега. Он рванул широко раскрытого человечка к первому из кровавых орлов. Его кинжал сверкнул и отсёк яички пронзённого печенега. «Мы откормим его устрицами!» — прокричал Хакон, одной рукой разжимая рот выжившему печенегу, а другой запихивая окровавленный кусок ему в глотку.

Хакон шёл вдоль ряда кровавых орлов, пожирая каждого, пока его гость, с набитым ртом, зажатым массивной рукой Хакона, не корчился и не сжимал горло, издавая непристойные клокотания. Наконец, выпученные глаза печенега благосклонно закрылись, и он, почерневший от удушья, рухнул на палубу.

«Никто не разговаривает!» — Глеб поднял руку, призывая к тишине. Корабли снова выстроились в ряд по реке, и команда отдыхала в предвечернем зное. «Слушайте».

Одурманенный оцепенением, Харальд сначала позволил себе подумать, что они уже достигли моря. Едва слышный шум, словно приглушённый грохот далёких волн, зачаровал его, и на мгновение его сердце остро потянуло в Норвегию.

«Не спи!» — рявкнул Глеб.

Харальд отправился в путь вместе с большей частью команды.

«Так называется первый из семи порогов реки», — объяснил Глеб. «Не спите». Теперь начнём играть с Днепром». Он посмотрел на заходящее, но всё ещё раскалённое солнце. «Сейчас начинать нет смысла. Последние корабли не пройдут первый порог до наступления темноты. Если мы выступим завтра на рассвете, то все успеем пройти первые четыре порога до заката». Затем Глеб сплюнул и прохрипел так тихо, что, должно быть, обращался только к себе. «Конечно, к тому времени наша шеренга станет гораздо короче».

Река была ледяной и иссиня-чёрной. Харальд нес ночную вахту. Время от времени из лодки Хакона доносился крик, разносившийся в ночи; видимо, дневная кровь разожгла аппетит Хакона. Лодка покачивалась на течении, напоминая о неумолимой силе, которая, как знал Харальд, несла его к неизбежной расплате.

«Харальд».

Харальд вздрогнул и обернулся. Он с облегчением увидел ярла Рёгнвальда.

Ярл несколько минут смотрел на чёрно-ониксовую гладь Днепра. Он знал, что времени сказать то, что нужно, мало. «Харальд, ты же знаешь, я никогда не терял веры в старых богов». Харальд кивнул. «Это не значит, что я не верю в Кристра. Я думаю, что все боги существуют, и единственное различие между ними — дары, которые они преподносят тем, кому благоволят. Этот Кристр, скажи мне, вероятно, и есть великий бог. Он строитель. В Норвегии он построил дороги и мосты для своих жрецов и церкви в каждом городе. Ты также можешь увидеть, что Кристр позволил Ярославу, не очень великому человеку, сделать в Киеве. И, конечно же, Кристр помог Грикам построить Миклагард. Уже по одному этому могущество Кристра превосходит любое другое. Но иногда мне кажется, что Кристр любит здания больше, чем людей».

Ярл Рёгнвальд театрально развёл руки над водой. «Один, – произнёс он с жаром, – более щедрый бог. Рассказывают, что Кристр провисел на кресте один день, чтобы показать людям путь в Рай. Но Один провисел вниз головой на дереве без корней девять дней, ожидая возможности похитить мёд поэзии из глубин Подземного мира. Он разделил этот напиток с людьми, с теми, кто осмелился принять его дар». Ярл Рёгнвальд пристально посмотрел на Харальда, его глаза сверкали в темноте, словно зимний лёд. «Тот стих, который ты продекламировал в нашу последнюю ночь в Киеве… такой острый и верный, и он прозвучал мгновенно, как удар молнии. Это безумие, безумие, ниспосланное Одином. Подобно Ярости Битвы».

Харальд промолчал, его мысли были охвачены страхом. Он видел Боевую Ярость Берсерков в Стиклестаде: Гончая, сосущий нос, красные глаза. Он даже носил кожаные доспехи, о которых рассказывают во всех сказаниях. Да, напомнил себе Харальд, Ярость — это не просто языческая басня. Она существует. И это действительно безумие.

«Прошлой ночью в Киеве я наблюдал за тобой. Что-то удержало тебя от удара Хакона, а это требовало большей доблести, чем безрассудное расплескание винной храбрости, что текла в твоих жилах. Возможно, даже сам Один держал тебя за руку. Что ж, я знаю, что это была не моя рука. Думаю, раны Стиклестада наконец зажили. Думаю, ты готов принять второй дар Одина – дар Боевой Ярости».

«Ты был со мной в моей последней битве, ярл, — тон Харальда был самообвиняющим. — А ты хотел бы, чтобы я был рядом с тобой в следующей?»

«Лучшего товарища я и желать не мог. Разве я не научил тебя всему, что знаю сам?»

Действительно, ярл так и сделал. Бесконечные часы тренировок с мечом, топором и копьём, а также плавание, борьба и верховая езда. Если бы королевства завоевывались в потешных поединках, у Харальда было бы больше подданных, чем у греческого императора. Но ярл Рёгнвальд не мог научить его внутренней защите, необходимой мужчине в настоящих боях. «Зелёный лес». Сильная рука, но слабая грудь.

«Вина не в твоём обучении, ярл. Ты знаешь, что оно значило для меня больше всего. Но на мне боевые оковы, которые не смогли снять ни твои, ни мои способности. Если бы я думал, что Один сможет меня освободить, я бы попросил его о помощи. Но я знаю, что сила разорвать эти узы должна исходить изнутри. Боги не могут ответить на все вопросы, которые возникают в голове человека».

Ярл Рёгнвальд долго смотрел на реку. Пернатое насекомое коснулось его лица, и он смахнул его. Наконец он заговорил: «Харальд, я всю жизнь был воином, и это почти всё, что я знаю о жизни. Я не поэт, как ты, и могу рассказать тебе лишь то, что знаю». Ярл помолчал и осмотрел свои руки. «Я был в мире духов. Поверь мне. Это внутренний мир, населённый всем, что может представить воображение, и всё же от этого он не становится менее реальным. Каждый человек создаёт свою внутреннюю красоту, своих скрытых демонов, и боги лишь ведут его к ним. Люди думают, что, одержимый Яростью, человек становится зверем. Это неправда. Берсерк, по сути, — звероубийца. Он входит в мир духов и сталкивается со зверем-демоном, пленившим его душу. Этот зверь — его страх, и когда он встретится с ним лицом к лицу или даже убьет его, когда он поверит в свою силу, в свою волю, тогда все станет возможным — даже чудеса, подобные тем, что приписываются богам».

Харальд понял тогда, что они с ярлом смотрели на один и тот же пустынный ландшафт разума и памяти, и что его собственное духовное путешествие по этой странной и ужасной земле больше нельзя откладывать. «Да. Я знаю, что меня там ждёт зверь, ужасный, как сам дракон, пожирающий мир. И когда я просыпаюсь среди ночи, я уверен, что если когда-нибудь столкнусь с ним лицом к лицу, то умру».

«Ты готов встретиться с этим лицом к лицу. Даже с самим последним драконом. Ты поэт и воин. Ты доказал это той ночью на Подоле. И ты гораздо раньше большинства людей узнал, насколько жесток внешний мир, когда человек запирает свой внутренний мир, думая, что демоны, с которыми он никогда не сталкивался, больше не будут его беспокоить. Ты знаешь, что за такую жизнь не стоит цепляться, тем более ценой чистой и честной души».

Ярл отвернулся от Харальда и посмотрел на север, думая о прохладном изумрудно-лазурном лете в стране, которую он больше никогда не увидит. «Харальд, ещё когда ты был мальчиком, я знал, что твой разум когда-нибудь не подвластен ни одному человеку, а может быть, даже ни одному богу. Я предпочитаю верить, что Один направит тебя к твоему зверю и поможет тебе противостоять ему, но твоя собственная воля также способна провести тебя через мир духов. Избранный Одином, избранный собственной волей, какое это имеет значение? Я знаю только, что ты готов предстать перед драконом».

Ярл Рёгнвальд больше ничего не сказал. Он оставил Харальда наедине с его мыслями и мрачным, как смерть, журчащим Днепром.

Мария, хранительница одежд, обмахнула евнуха веером; её молочно-белая рука скользнула, словно призрак, сквозь густой пар. Несмотря на свой утилитарно звучащий титул, она была второй по рангу дамой при дворе; только императрица Зоя и августа Феодора, которые больше не проживали во дворце, пользовались большим почётом. Мария изучала ручеёк пота, стекавший от ложбинки к пупку. Она прижала палец к пупку и провела жидкую линию к своему блестящему чёрному лобковому треугольнику. Она подтянула ноги и просунула руки между ними – странно обезьянья поза для тревожно красивой женщины. Её голубые глаза были словно крошечные, чудесным образом освещённые гроты в раскалённом тумане. «Брат вашего мужа отослал Ирену», – лениво сказала она. Её голос отдался звоном от мраморных стен ванны.

Императрица Зоя вытерла полотенцем потную грудь. «Мы уже окружены шпионами», — голос её звучал сонно. «И наши спутники, без сомнения, счастливее в другом месте. Но мне будет не хватать Ирины. Напомни мне, чтобы Симеон передал ей что-нибудь».