Молодой человек с тонкими бакенбардами на подбородке выскочил из толпы и начал декламацию резким голосом скальда. «Владыка воронов! Сильная рука великого короля! Тот, чьи луны на лбу сияют звёздами очага!» Он поднял руку и взмахнул ею, словно рассыпая в небо золотую пыль.

Хакон взглянул на молодого скальда. «Греттир!» — хмыкнул он. «Ты нашёл мне свежее мясо? Что-нибудь, чтобы закалить мой шип Фрея?»

«Да, еретик-рубателя». Греттир пошевелил руками, имитируя женские изгибы. «Итрваксинн!» Хорошие линии, словно искусно сделанный скандинавский драконий корабль.

Обнажённую крестьянку оттолкнули в сторону. Двое варягов протащили сквозь толпу следующую жертву. При виде её Харальд понял, что не может уйти.

Хотя она была облачена в грязную мешковину и связана по запястьям и лодыжкам, эта молодая женщина явно не была рождена для рабства. Её кожа была такой же ослепительно белой, как её нестриженые волосы – чёрными. Она, словно барсук, цапнула Греттира за руку, и ему пришлось поднять её подбородок, чтобы Хакон мог рассмотреть её. Её агатовые глаза сверкали от гнева; нос был длинным и тонким, с тонким, острым кончиком. Даже перед лицом ожидавшего её унижения в ней чувствовалось несомненное благородство. Грудь Харальда ныла от её красоты и ужасной участи. Голос, шепчущий ему, затих. Он не знал, что он сказал. Из толпы посыпался поток непристойных домыслов.

«Представь себе тёмную листву, украшающую её бедро, еретик-рубателя». Греттир поморщился, пытаясь удержать извивающуюся голову девушки. «Будь готова к борьбе, если попытаешься проплыть по этому фьорду».

Хакон ухмыльнулся. «Кровь из раны, которую прорубила Фрейя, благословит наше путешествие!» Его непропорционально маленький пенис теперь стоял, застыв, цвета сливы. Он протянул огромную обезьянью руку, схватил девушку за длинную чёрную гриву и заставил её споткнуться между своих массивных, раздвинутых бёдер; она с любопытством согласилась и лишь злобно посмотрела на него, когда он приблизил её губы к своим. На мгновение они соприкоснулись, а затем её голова резко дернулась. Хакон взревел и чуть не упал со своего насеста. Из его рассечённого носа хлынула кровь.

Хакон одной рукой приложился к носу. Другой рукой он почти полностью обхватил шею девушки. Ярл Рёгнвальд решил, что заступится, если Хакон попытается убить девушку. Развратные хоры варягов стихли. Взгляд Хакона блуждал, словно ища сигнала. Чётко звучащие стихи разносились по толпе.

Соболиный

Разграбленное с берега, что в море

Неустрашимый пролить вино воронов

Лебедино-белая стоит она.

«Прелестный отрывок стиха», – подумал Харальд, смакуя слова скальда. Поэт представил её пришедшей из пустыни, которая, как говорят, представляет собой море пляжей, и, пролив кровь зверя, она всё ещё может носить волосы непокрытыми, как дева, и потому остаётся белой и чистой… « Почему они все смотрят на меня?» – подумал Харальд. Затем он понял, что произошло, и его вены покрылись льдом. Он был поэтом. Он говорил вслух, возможно, не своим голосом, но слова определённо вырвались из его уст.

«Хват?» — взревел Хакон, одновременно изумлённый и разъярённый. Греттир сделал два медленных шага к Харальду и посмотрел на него так, словно только что увидел говорящего змея. Сердце ярла Рёгнвальда взмыло в воздух, прежде чем он яростно принялся размышлять, как вызволить Харальда оттуда живым.

Харальд почувствовал давление кинжала Хакона на свою трахею почти сразу же, как увидел блеск стали. «Прости, ярл Рёгнвальд, но твой телохранитель надо мной посмеялся», — прорычал Хакон; в его голосе не было ни капли печали. «Мне придётся спросить его, так ли остр его меч, как его язык».

«Он вырезан из высокого дерева, — заметил Греттир, — но кажется, будто древесина еще зеленая».

«Хакон!» — рука ярла Рёгнвальда сжала рукоять меча. — «Не торопись. Этот мальчик — мой подопечный. Ему не платят за мою защиту. Но честь и любовь обязывают меня защищать его».

Хакон взвесил своё решение: удовлетворение от расправы с надоедливым старым ярлом и огромную премию, которую он получит, доставив своих рекрутов в Константинополь. И ему нужны были лоцманы ярла-русы, чтобы обеспечить эту доставку. Но когда они достигнут моря русов и больше не будут нуждаться в опыте речников, он поклялся, что омары попробуют древнескандинавское мясо. Что же касается подопечного ярла, жующего дерьмо, то он никогда не увидит конца реки.

Хакон выронил меч, пожал плечами и презрительно фыркнул. «Да, Греттир, это дерево ещё слишком зелёное, чтобы его строгать. Возможно, — зловеще добавил он, — несколько недель на реке его закалят».

Варяги издевательски загудели. «Слишком зелёные, чтобы строгать!» — разнеслось по толпе.

Греттир повернулся к Харальду. «Для меня было бы честью умереть от руки Хакона. Но послушай, какую хвалу тебе сейчас поют. У тебя жёсткий язык, но мягкая спина». Смех раздался, словно раскаты надвигающейся бури. Ветер завыл в голове Харальда, превращая унижение в самоубийственное безумие.

Мокрая ладонь Харальда скользнула по костяной рукояти меча, но почти в тот же миг Хакон взмахнул рукой, устремив её в песок, и что-то ударило Харальда в ногу; он почувствовал лёгкое жжение, словно наступил на искру. Он тупо посмотрел себе под ноги и увидел золотое навершие, устремлённое прямо на него. Кинжал Хакона прорезал подошву его тяжёлых сапог и задел большой палец. Харальд рефлекторно попытался выдернуть ногу, но сапог прилип к твёрдому, влажному песку, и он споткнулся. Он потерял равновесие и упал на колени.

Смех пронзительно разнесся, словно буря. «Хакон одним ударом кинжала повалил самое высокое дерево!» — хмыкнул Греттир.

«Зеленый лес!» — заорал Хакон.

«Вот его имя, Грин-вуд!» — раздались голоса из толпы.

«Зелёный лес, в следующий раз, когда я увижу тебя с рукой на мече, я прицелюсь на два локтя выше. Я сделаю тебя самым высоким кавалером на Востоке». Хакон помолчал, откашлялся и сплюнул большой жёлтый комок на руку Харальда. «А потом я сделаю тебя ниже на голову».

Завывающий северный ветер развеял пьянящий туман. Харальд узнал голос, который знал, но не слышал с того ужасного дня четыре года назад, когда он заткнул уши. Он был странным, таким громоподобным и в то же время таким близким, словно не только знал его, но и принадлежал ему, словно другая душа, отделенная от него в Стиклестаде, находилась частично внутри него, частично снаружи, разделяя часть его и отвергая остальное. Бывали времена, когда Харальд чувствовал, что может полностью войти в эту душу-близнеца и разделить его силу, которая, как он знал, была весьма значительной, ибо порой чувствовал его кулак, твёрдый, как железный слиток, но такой же лёгкий, как и опущенный. И всё же он не мог просто сделать шаг и обнять своего беглого близнеца; он знал, что ему предстоит пересечь мир духов, холодный и древний, полный ярости древних богов и зверей глубочайшей бездны. Поэтому он долгое время боялся другого и боролся с ним, сковывая ту часть себя, которая хотела начать этот путь.

И вот теперь, впервые за четыре года, он рванулся, каким-то образом чувствуя, что оковы наконец-то могут быть разорваны, если только его воля будет достаточно сильной. В глазах потемнело от яростного ментального шторма, а рука сжалась, задрожала и напряглась, пытаясь схватить рукоять меча. Если бы только он мог до неё дотянуться!

Руки ярла Рёгнвальда сжали руку Харальда, словно тиски, но это не смогло его удержать. «Подожди», — прошептал странный внутренний голос, который на мгновение стал его собственным. «Подожди».

«Его Императорское Величество, Император, Василевс и Самодержец Римлян».

Императрица Зоя села. Голова её камергера, Симеона, обрамлённая свинцовыми шёлковыми занавесками балдахина и освещённая единственной масляной лампой, которую он принёс в её спальню, словно парила в темноте – древняя, безволосая маска из белого пергамента. Она быстро кивнула, и занавески с лёгким шорохом раздвинулись. Зоя ступила на толстый ковёр возле кровати. Она была совершенно нага, и на мгновение её пышная грудь и атласный бок засияли, словно медово-белый мрамор. Второй евнух обернул её в газовую мантию. Её уже набухшие соски, тёмные и толстые, прижимались к прозрачной ткани. Два евнуха оставили лампу на маленьком столике и бесшумно вышли из комнаты, шепча туфли на opus sectile.

Она встретилась с Императором в более интимном вестибюле своей огромной, словно пещера, спальни с куполом. Миниатюрные орлы, вышитые по всему его одеянию, тускло мерцали, словно золотые насекомые, порхающие в лунном свете. Она сразу заметила нотку усталости в безупречной осанке его широких плеч и мускулистой груди. Она прижалась к нему пышной грудью и страстно поцеловала. Она уже привыкла к его лёгкому, почти параличному отступлению.

«Я… я пришёл сказать, что не смогу остаться с тобой», — сказал он, когда она взяла его за руку и повела к своей кровати с балдахином. В его глубоком и звучном голосе слышался естественный приказ, но он произнёс его без интонаций. Он извинялся, хотя и не хотел этого делать.

«Вы все еще работаете?»

«Я мог бы работать следующие десять лет и не исправить ущерб, причинённый моим... предшественником. Я понятия не имел, что он сделал. Никто не знал. Даже мой брат. Суть – да. Но не масштаб». Блестящие тёмные глаза императора на мгновение сузились, становясь жёстче. «Даже если торговля с русами возобновится, мы должны ввести ещё одну надбавку к налогу на окна. Дхинаты сделают всё возможное, чтобы нам противостоять». Дхинаты были чрезвычайно могущественной земельной аристократией империи; среди множества имперских поборов налог на окна – основанный на количестве окон в доме – был одним из немногих сборов, который ложился тяжелее на владельцев крупных поместий, чем на крестьян-фригольдеров.

Императрица Зоя откинула тёмные локоны со лба мужа и снова притянула его к своей постели. Император не сопротивлялся. Он сел на край огромного спального ложа, выпрямившись. Он расслабил плечи и шумно выдохнул через нос. Зоя начала расшнуровывать его халат на спине. Она расшнуровала и тонкую льняную рубашку, сняв оба слоя, обнажив мускулистую спину мужа. Она выскользнула из халата и прижалась грудью к его телу. Его спина напряглась.

«Оставайся со мной», — прошептала Зои ему на ухо.

Он обернулся, и на его лице отразился ужас, словно её грудь была поражена болезнью. «Его убили». Тон императора теперь был немного безумным. «Ваш муж. Император. Я в этом уверен».

«Ты мой муж. Теперь ты Император».

«Романус был твоим мужем, когда ты… когда мы с тобой…»

Император словно задохнулся при этих словах. «Когда он спросил меня о нас, я солгал ему перед лицом Вседержителя. Я дал клятву на святых мощах. А потом я отвернулся, когда его убивали. Разве простое согласие делает печать Каина на мне менее неизгладимой?»

Зои натянула халат на грудь. Её декламация была ритуальной, часто повторяемым заклинанием экзорцизма. «Он был близок к смерти. Последним из его бесчисленных безумств стало последнее омовение. Врачи запретили ему мыться. Он просто утонул. Вы видели труп. Возможно, слуги были… невнимательны. Но они не были убийцами».

«Говорят, кто-то держал его голову под землей. Варяг. Гетерарх, говорят».

«Они говорят? Наёмники дхинатоев, которые повторят что угодно за плату? Есть много могущественных людей, которые предпочли бы гораздо менее… энергичного преемника Романа. Вот как они нападают на вас и на тех, кто стоит между вами и их непристойными амбициями. Если чья-то рука держала мою… голову вашего предшественника под этими водами, то это была рука Самого Вседержителя. Роман был чумой. Ваши руки излечили меня от него. Теперь они излечат мой народ».

«И кто будет врачом моей болезни?» Император встал, накинул на плечи мантию и отошёл от постели жены. «Ибо даже если я семь раз омоюсь в реке Иордане, не смогу исцелить язву души моей».

«Не трогай!» Стрела лениво слетела с неба, словно раненая птица, и безвредно стукнулась о палубу. «Возможно, отравлена». Ярл Рёгнвальд прошёл на носовую палубу, перешагивая через доски, закрывавшие главный грузовой трюм. Он осторожно поднял аккуратно оперённое древко с металлическим наконечником и поднял его, чтобы все могли его увидеть. «Какой выстрел из лука!» Он посмотрел через спокойную жёлтую реку на поразительно зелёный, густо поросший лесом берег. «Я бы оценил его более чем в пятьсот локтей».

«Глеб!» — крикнул ярл Рогнвальд своему славянскому пилоту. «Вызовите плотную колонну».

Харальд прищурился, разглядывая таинственную, густую стену листвы. Десять дней на реке, безмятежное однообразие вод, словно знойная, тревожная тишина перед грозой. Каждый день – шёпот, дрейфующий предостережение о затаившемся враге. Жутковатое спокойствие звёздных ночей и подкрадывающийся, едва уловимый ужас, когда можно проснуться и обнаружить, что твоя лодка слетела с якоря и с грохотом ударилась о берег, прямо в руки невидимых демонов. (Такое случилось с одной командой прошлой ночью: дозорные напились, и в безлунную ночь никто не узнал об этом, пока не услышал крики.) Ярл Рёгнвальд всё больше замыкался в себе, когда не был занят командованием, глядя вниз по реке, словно провидица, пытающаяся узреть будущее. А для Харальда – сны. Столько снов здесь. Не только об угасающем солнце и крови на земле, но и о месте ветра, холода и бесконечной тьмы. Голос, теперь уже всегда этот голос, шепчущий, уговаривающий, затягивающий его в эту сгущающуюся тёмную пустоту, где кошмарными шагами крались его страхи. На реке звери этих глубин стали ещё свирепее, а его блуждающая душа казалась всё более далёкой.

Харальд был уверен, что увидел вдали блеск металла. Ещё один. Ещё один! Далеко впереди левый берег понизился, и зелёная завеса была прервана серым пятном, полным красок, вспышек стали и суетливого движения. «Левый берег! Левый борт!» — закричал он. «Печенеги!»

Глеб-лоцман, хромая, прошёл по трапу, чтобы встать на носу вместе с Харальдом и ярлом Рёгнвальдом. Он был невысоким сероглазым человеком, обрившим голову, оставив только длинные седые пряди над ухом. Глеб приобрёл хромоту во время своего первого похода по Днепру, когда его ладья разбилась о скалы. После этого он жил, «победив реку», и поэтому совершил ещё три похода. Но ходили слухи, что Ярославу пришлось разбогатеть сыновей и внуков Глеба, прежде чем он смог уговорить Глеба стать главным лоцманом в этой экспедиции. «Чтобы четыре раза спуститься по Днепру, нужно везение всего мира», — сказал Глеб ярлу Рёгнвальду. «К тому времени, как он отправится в пятый поход, он истратит всю свою удачу».