«Ульф! Берите кого-нибудь из самых способных!» Харальд схватил мужчину со слезящимися глазами за тунику и потянул его за собой; тот понял и подал знак четырём своим друзьям. Ещё около шести молодых людей последовали за Ульфом в дом. Обшарпанное, прокопченное здание воняло человеческими отходами. Лестница представляла собой узкие деревянные планки с частыми щелями. На третьей площадке сидел маленький мальчик, ловко освежевывая маленького грызуна заострённой плиткой. Коридоры были мрачными и пустыми, но на удивление свободными от мусора; очевидно, жильцы выбрасывали всё на улицу. В коридоре, отходящем от девятой площадки, двое молодых людей, задрав туники, занимались любовью. Харальд оттолкнул влюблённых и распахнул дверь в конце коридора. Ещё как минимум дюжина молодых людей сидела на голом деревянном полу, передавая друг другу кувшины с вином и крича друг на друга; на одном из них сидела обнажённая женщина. Казалось, они не испытывали никакого страха перед навалившимся на них светловолосым великаном. «Стой! Стой! Стой!» — кричал Харальд, размахивая коротким мечом. «Если подниметесь, вам отрубят ноги!» Он крикнул Ульву, чтобы тот подкрепил приказ, и посмотрел на балкон; арка, ведущая в деревянную конструкцию, обрушилась, так что балкон казался скорее продолжением комнаты. Огонь только что прожег потолок балкона и теперь полыхал на полу. «Заберите их туники!» — крикнул Харальд; он полагал, что воды в здании нет, и что лучше всего будет потушить пламя.

«Сними их!» — Ульф приказал своим помощникам собрать грубые мешковины. Юноша подпрыгнул и бросился на одного из друзей человека со слезящимися глазами. В одно мгновение всё погрузилось в кровавый хаос. Ульф замер, не понимая, кто друг, а кто враг. Слишком поздно он обнаружил, что их единственными союзниками были человек со слезящимися глазами и четверо его друзей; юноши, уже побывавшие в комнате, и шестеро, последовавшие за Ульфом, быстро нанесли им удары ножами и дубинками.

Харальд не колебался; его меч сразил четверых юношей, прежде чем остальные выскочили за дверь. Женщина осталась в углу, прижимая к груди кувшин с вином. Харальд колебался, инстинкт подсказывал ему уйти. Но он посмотрел на дергающееся тело человека со слезящимися глазами и его мертвых или умирающих друзей – один из них жалобно стонал, извиваясь, как раненый тюлень, в своей пропитанной кровью тунике – и решил, что должен дать жителям Студиона этот шанс. «Давай заберем их плащи!» – крикнул он Ульфу.

Балкон взорвался, выплеснув угли и обжигающие капли смолы, которую, по-видимому, использовали для его поджога. Огненная завеса заставила Харальда отступить к двери. Ульф крикнул, и Харальд обернулся. Коридор превратился в раскаленную печь, пол был залит пылающей смолой. Харальд оглядел голые стены без окон и понял, что здесь, в этом ужасном месте, оскорбляющем богов, он окончательно лишился благосклонности Одина.

«Вы не тот человек, с которым я обычно имею дело».

«Мне велели ждать тебя», — сказал кефалонийец, прозванный так потому, что он был родом с острова Кефалония, расположенного у западного побережья Эллады, недалеко от Афин. У кефалонийца была эллинская кожа, светлые волосы и светлые глаза, но он не был ни Аполлоном, ни Гермесом. В общем, мало что в нём запоминалось. В толпе кто-то проходил мимо него и никогда не вспоминал, что видел его.

— Воистину так. — Евнух, обратившийся к кефалонийцу, был молод, всё ещё обременён младенческим жирком, с пухлыми красными щёками и презрительным видом. — Кого же, по их словам, вам следовало ожидать? — Он оглядел освещённые свечами чаны и бадьи небольшой фабрики по производству лечебного мыла, сморщив нос от терпкого запаха.

«Мне сказали ожидать камергера Орфанотрофа Иоанна». Кефалонийец посмотрел на евнуха, словно оценивая его, а затем позволил своему выражению лица показать, что он впечатлён увиденным. «Так мне и сказали. Камергер собственной персоной. Судя по виду и манерам вашего преосвященства, это, должно быть, вы, сэр».

Евнух, который на самом деле был всего лишь кубикуларием – высокочтимым уборщиком – при орфанотрофусе Иоаннесе, старался не выказывать слишком уж радостного вида; более того, он даже пытался быть суровее. «Ну, тогда, приятель, тебе, должно быть, сказали, зачем я пришёл», – резко бросил он.

«И это тоже, Ваше Преосвященство». Кефалоний вытер руки о тунику и подошёл к длинной низкой полке в дальнем конце комнаты. Вернулся он с небольшой деревянной коробочкой и показал её евнуху. «Только что изготовлено сегодня утром, с особыми добавками, как он любит. Будьте уверены, что ингредиент сохранил свои фармакологические свойства». Кефалоний открыл коробочку и позволил евнуху осмотреть дурно пахнущий кусок мыла, пропитанный специальными мазями для лечения экземы, поражающей орфанотрофуса Иоанна. «Не думаю, что мне нужно говорить Вашему Преосвященству, чтобы он не позволял никому пользоваться этим».

Евнух окинул кефалонянина оценивающим взглядом, словно тот был какой-то низшей формой жизни. Его губы презрительно скривились. «Ты же не думаешь, что у нас тут общественная баня, приятель?»

Дым убьёт их раньше, чем пламя. Затем что-то, возможно, Один, направило внимание Харальда вверх. К балкам крыши. «Ульф!» — крикнул он, уже занеся меч. Двое норвежцев рубились так, как никогда раньше в бою. Но напряжение душило их, дым забивал лёгкие.

Приглушенный треск предшествовал ошеломляющему каскаду балок и черепицы; не только потолок, но и скатная крыша всего здания, по-видимому, поддерживалась балками. Воздух хлынул внутрь, ненадолго облегчил лёгкие, а затем раздул пылающую смолу. «Где…» — пробормотал Ульф; его голова была рассечена, и он, казалось, потерял ориентацию.

Сквозь поднимающийся дым Харальд мельком увидел луну. Остатки крыши возвышались над ним, словно черепичная скала. «Ульф! Надо карабкаться!» Он с отчаянной ловкостью вскарабкался по черепице и уцепился за конёк крыши. Ульф чуть не скатился на улицу, но всё же добрался до шаткого насеста. На востоке огни города исчезали за пределами видимости. Под ними, простираясь на юг до морской стены и на запад до сухопутной стены, весь Студион был охвачен регулярными пожарами, не только на углах улиц, но и в десятках таких же домов.

«Жгут!» — крикнул Харальд. Пламя прорвалось сквозь черепицу и обрушило ещё один участок крыши. Густой дым сгустился и затмил ужасные огни Студиона. Харальд, словно четвероногий паук, пополз по восточному скату крыши. Он крикнул Ульфу: «Балконы!»

Ульф медленно спустился и оперся ногами о карниз. Крыша балкона внизу горела. «Мы, наверное, провалимся сквозь горящие балки, пока не наткнёмся на пол или потолок, где нет огня», — сказал Харальд.

«Один сказал тебе это?» — спросил Ульф. «А что, если они все в огне?»

«Тогда нам не понадобится погребальный костер».

Ульф кивнул. «Я не раз был готов умереть вместе с тобой». Он присел на карниз и приготовился к прыжку. «Я позабочусь, чтобы в Вальхоле тебя ждала тёплая скамейка!» — крикнул он и нырнул ногами в ад.

Харальд затаил дыхание. Он почти без удара пробил крышу балкона и почувствовал лишь лёгкий шорох, пролетая сквозь пол. Как только он понял, что пробил следующую крышу, падение прервалось резким ударом, и он почувствовал боль в лодыжке. Пламя охватило его со всех сторон. Он почувствовал запах палёных волос. Он покатился в сторону соседней комнаты. Удушливый воздух показался ему прохладным. Он сел и отряхнул свой тлеющий плащ. Ульф присел на корточки, глядя на него.

Ульф и Харальд спустились по лестнице, крича на каждой площадке, чтобы предупредить жильцов. Улица была совершенно пустынна. Ни зевак, ни паникующих жителей, выбегающих со своими скудными пожитками. Они увидели кого-то бежавшего в соседнем квартале; за размахивающей руками фигурой деревянная лачуга высотой в несколько этажей была почти полностью охвачена огнём. Верхние этажи дома, из которого они только что выбрались, представляли собой пылающую корону; здание напоминало гигантский факел, брошенный в ночь. Сверху сыпались угли.

Ульф покачал головой. «Ты прав. Студион не похож ни на одно другое место». Огромные балки треснули и, объятые пламенем, упали на улицу. Харальд и Ульф побежали на запад через перекрёсток, спасаясь от падающих обломков. Они никого не встретили. Казалось, дьяволы забрали все души Студиона и теперь сжигали его огнём. Впереди них деревянное здание, которое они видели издалека, рухнуло с грохотом , перегородив улицу. Они вернулись назад, обошли горящий многоквартирный дом, из которого только что сбежали, и двинулись на север. На протяжении нескольких кварталов эта магистраль не пересекалась ни одной боковой улочкой, и впереди не было никаких пожаров.

Громилы вышли из тени, словно безмолвные, тёмные духи. Возможно, их было двадцать, но никаких явных древков копий, спокойно заметил Харальд; копьё было единственным оружием, способным достать его прежде, чем его меч доберётся до того, кто им владеет. Харальд обнажил меч. «Слишком много убийств этой ночью», — мрачно произнёс он. Треск ломающихся досок перемежался с оглушительным шипением пламени за их спинами. Громилы образовали блокаду. Харальд высоко поднял гуннландский клинок, чтобы все его видели. «Мы атакуем их», — сказал он Ульфу.

Громилы разбежались, прежде чем Харальд успел подойти к ним на расстояние в дюжину локтей; на мгновение они задрожали, словно встревоженные псы, прежде чем тени утащили их обратно в логово. В двух кварталах к югу вся крыша многоквартирного дома рухнула на улицу с оглушительным грохотом и вспышкой света. Харальд и Ульф на мгновение обернулись, чтобы понаблюдать, а затем продолжили путь на север.

Харальд протёр закопчённые глаза. Он подумал об омовении, о том, как в следующий раз обнимет Марию и почувствует её шёлк на своей коже. Он больше не мог спасти Студион. Но Один дал ему ещё один день. Он вдруг почувствовал сильную усталость. Где здесь переулок? Им нужно было повернуть на восток.

Улица впереди мерцала. Пламя позади них свистело, словно сильный ветер, и мимо проносились угли. Улица двигалась. У Харальда было такое чувство, будто ноги исчезли. Его внутренности заледенели. Один. Хитрый, хитрый Один. Проказник. Улица впереди кипела людьми. Не сотнями, а тысячами, собравшимися на кварталы, словно толпа на Месе, собравшаяся на коронацию Цезаря. Но эта толпа была другой, ощетинившейся, с торчащими из неё древками, словно шипы морского ежа. Копья. Сотни копий.

«Племянник. Мне сказали, что ты меня обслуживал».

«Как любезно с вашей стороны указать мне на это, — подумал Майкл Калафатес, — ведь я жду здесь, в вашей прихожей, с третьего часа ночи. А сейчас уже восьмой час ночи».

«Уже довольно поздно, племянник, — сказал Джоаннес. — Возможно, я слишком резко критиковал ваше трудолюбие или его отсутствие. С тех пор как вы достигли своего высокого положения, вы, вероятно, позволили маятнику слишком сильно качнуться в сторону усердия. Мне просто тошно наблюдать, сколько времени вы теперь, очевидно, посвящаете государственным делам».

«Приношу свои глубочайшие извинения, если я на мгновение отвлек вас от вашего неустанного внимания к делам нашей империи, дядя, но мне нужно было обсудить с вами вопрос огромной важности».

«В самом деле». Нижняя губа Джоаннеса, похожая на слизня, накрыла тонкую верхнюю. «Я надеялся уберечь тебя от серьёзных дел, ведь твоё здоровье так дорого мне».

«Как и ты ко мне, дядя». Майкл помолчал. «До меня дошли слухи о заговоре».

«Невозможно пройти под Воротами Чалка, не услышав слухов о заговоре, племянник», — произнес Джоаннес с нарочитой усталостью в своем глубоком, рычащем голосе.

«Я верю, что это заговор против тебя, мой дорогой дядя, хотя даже сама мысль об этих словах мучает мою душу».

Глубоко посаженные глаза Джоаннеса устремились в сторону Майкла, словно вращающиеся желоба императорского дромона. «Давай не будем продолжать это развлечение, племянник». Молния ударила в череп Майкла. Джоаннес оскалил свои ужасные зубы. «Я знаю, что Константин — твой любимый дядя».

«Вы оба одинаково дороги мне», — как-то ответил Майкл. Он оцепенел от облегчения. И от страха, от страха перед возможностью, о которой он никогда не задумывался. Приходить сюда сегодня вечером было ошибкой, чистой воды высокомерием. Нет. Джоаннес не могла знать.

«Что ж, племянник, я тронут вашей искренней заботой о моём благополучии. Но поскольку я, как вы любезно выразились, крайне утомлён своими непрестанными трудами на благо государства, я хотел бы сначала искупаться. Не вижу никакой возможности, чтобы в моей ванне затаились убийцы, как бы ни были обычны подобные места для убийств всех видов и даже дворцовых переворотов. Мне хотелось бы думать, что моя кончина потребует от злодея большей фантазии». Камергер Иоанна открыл дверь в коридор. Перешагнув через притолоку, Иоанн театрально обернулся и повернулся к Майклу. «Ты разжег моё любопытство, племянник. Почему бы тебе не присоединиться ко мне в ванне и не рассказать о нависшей над моей персоной опасности?»

Харальд посмотрел на юг. Пылающие обломки полностью перекрыли улицу. «Неважно», — сказал он Ульфу, поворачиваясь лицом к толпе. «Они нас увидели. Мы не можем позволить им понять, что боимся их, иначе жизни моих верных слуг ничего не будут стоить на этих улицах».

Ульф выхватил меч. «Век топора, век меча. Вороны сегодня напьются вволю. И эта толпа скоро узнает, сколькими жизнями куплен труп варяга».

'Нет.'

Ульф недоверчиво посмотрел на Харальда.

«Ещё нет». Харальд расстегнул нагрудник и перевязь с мечом, снял шлем и плащ и передал всё своё оружие Ульфу. «Один уже однажды позволил мне это», — сказал он.

«Друг мой…» Ульф замолчал. Возражать было бесполезно; Харальд в прошлом прибегнул к слишком многим безумным уловкам. Но для варяга погибнуть безоружным, пленником, возможно, подвергнутым пыткам, было участью, в буквальном смысле, хуже смерти; его скамья в Вальхоле будет ждать, пустая, пока не улетит последний дракон.