Ульф сочувственно кивнул. Девушке исполнилось шестнадцать, если не считать дня, и если в Студионе была шестнадцатилетняя женщина, которая всё ещё оставалась девственницей, хотела она того или нет, она заслуживала быть причисленной к лику христианских святых. Её туника и лобок были испачканы кровью в невероятном количестве; она утверждала, что её изнасиловали, а не принесли в жертву Одину. Ульф догадался, что она – рано созревшая шлюха с новым хитрым обманщиком; он предупредит мужчин, чтобы они опасались очередной ловушки Студиона.

«Варяги, черти!» – закричала другая женщина, беззубая, с закопченным лицом и неопределенного возраста. «Черт тебя послал, черт тебя заберет!» Ульф не понимал всего, что кричал здоровяк с грязной тряпкой на глазу, но суть была в том, что варяги не только насиловали детей, но и прелюбодействовали с императором. Ульф огляделся. Собралось больше дюжины человек, большинство же молча смотрели на происходящее угрюмыми, блестящими глазами. Что-то было не так. Жители Студиона не стали бы собираться на грязном углу посреди ночи, чтобы заняться таким обычным делом, как предполагаемое изнасилование молодой женщины. А молодые люди – их было шестеро-семеро – были слишком сыты для шумных кварталов. Это были профессиональные смутьяны с набережной, а не оборванные нищие и мелкие воришки, которыми были забиты эти места.

«Я собираюсь отплатить ей за её добродетель», — сказал Ульф Аскилу по-скандинавски. Он полез в кошельке за монетой, когда к нему подошёл развязный смуглый юноша лет двадцати пяти, обнял девушку и сказал: «Я её отец». Ульф кивнул на слово « отец» и сардонически улыбнулся. Хорошо. Он достал медный фоллис и протянул его мужчине; девушка отмахнулась. «Серебро!» — крикнул отец, поглаживая голый бок своей предполагаемой дочери. Ульф задумался. Инстинктивно ему хотелось предложить гуннландскую сталь в качестве платы этому наглому мелкому головорезу, а ещё лучше — разбить его голыми руками. Но он вспомнил слова Харальда о том, как мало стоят неприятности в Студионе и как дорого может обойтись их прекращение, если они когда-нибудь выйдут из-под контроля. Он достал серебряную номисмату.

Девушка схватила монету и убежала, так быстро исчезнув в гнилостной тени, словно её и не было вовсе. Её «отец» на мгновение застыл с открытым ртом, а затем поспешил на её поиски. Ульф посмотрел на толпу и по-гречески велел им «убираться». Крепкий мужчина, старая карга и ещё двое, рыча и бормоча, растворились в ночи. Ульф заметил, что отряд головорезов увеличился до дюжины. Он уже собирался приказать Аскилу обнажить свой длинный меч.

Толпа зашевелилась, и в толпе что-то замелькало. Аскил захрипел и упал на колени, а камень шлёпнулся на вонючую мостовую у его ног. Ульф с визгом выхватил из ножен длинный меч. У него не было выбора. На них напали, и теперь им предстояло убивать, иначе жизнь варяга не будет стоить даже кучи дерьма на улицах Студиона.

Ульф рассматривал сверкающие клинки, окружавшие его. Ножи. Ни мечей, ни доспехов, ни копий. Он попросил Одина указать ему самую достойную жертву и тут же просвистел клинком до середины шеи одного из самых рослых головорезов. Остальные смотрели на бьющееся, дергающееся тело и переосмыслили свою дерзость. Аскил вскочил на ноги, выхватив длинный меч. Он бросился в атаку и рассеял полдюжины в ночи. Остальные медленно отступали от Ульфа, тщетно тыкая ножами, словно артисты пантомимы. Один из них прокричал что-то о варягах, которые спят с козами.

Эргодот, бывший повар и недавно назначенный веститором императора Михаила Калафата, поставил своего мула во дворе маленькой гостиницы на окраине венецианского квартала. Главной его заботой в эту ночь было неприятное соседство с иностранцами; эти венецианские моряки были по меньшей мере негодяями и, скорее всего, переносили заразу, от которой здоровое тело сгнило бы, как дыня, оставленная на солнце. Что ж, они, вероятно, не забрались бы так далеко, если бы у них не закончились крысы и собаки, которые могли бы их пожирать.

Что же касается другой так называемой опасности, то о чём беспокоиться? Теперь он был доверенным слугой полубога, исполняющим благое дело своего святого господина. Эргодот бросил медную монету конюху, обошёл гостиницу и узнал вход, к которому его направили.

Дом за гостиницей представлял собой любопытные руины, возможно, старую часовню, от которой сохранился только подвал; штукатурка полностью облупилась, и остались лишь голые кирпичи, сложенные толстыми слоями осыпающегося раствора. Деревянная крыша, державшаяся на этом ветхом фундаменте, была гораздо более поздней постройки, чем кирпичные стены, но сохранилась ненамного лучше. Дверь, однако, была прочной и новой – крепкий дуб, обитый железными скобами и гвоздями. Эргодотес постучал три раза, подождал, затем постучал один раз.

Эргодотес думал, что упадёт в обморок от зловония, когда дверь открылась; он предположил, что обитатель, должно быть, живёт над канализацией или никогда не выносит свои помои. А визг и вой его совсем лишили присутствия духа.

«Входи, пока тебя не схватили демоны!» — хмыкнул человек внутри. Он был невысокого роста, невероятно толстый, с головой, гладкой и круглой, как мраморный шар; этот шар вращался взад-вперед на его шее, словно приводимый в движение каким-то часовым механизмом. «Входи сюда!» — снова хмыкнул толстяк, словно даже его самое обыденное высказывание было источником огромного веселья. Он проковылял по маленькому тёмному вестибюлю жилища, его запачканная туника развевалась перед его огромным животом, словно парус генуэзского торгового судна.

Главное помещение напоминало фабрику химика или фармаколога: сложный нагромождение пробирок, банок, чаш, ступок и пестиков, среди которых были разбросаны всевозможные сушеные и свежие листья, ягоды, куски камней и сушеные грибы. У одной стены рядами стояли банки с рептилиями, а у противоположной — плетеные клетки, полные воющих обезьян.

«Ну, ты же знал улицу, ты знал стук, ты знал, что это я, потому что кто же ещё здесь будет!» — толстяк снова хмыкнул. Ему нужно было присесть всего на ладонь, чтобы усадить свою бесформенную задницу на стул без спинки. «Давай послушаем, кто ты и чего ты хочешь!»

Эргодотес объяснил свою миссию. Закончив, толстяк какое-то время насвистывал мелодию, периодически поворачивая голову. «Это серьёзно», — наконец сказал он, впервые поникнув духом. «Но я бы хотел добавить его в свою коллекцию, ты же уверен, что я бы это сделал!» Он дико расхохотался, и обезьяны в ответ буквально впали в истерику. «Когда ты обещал принести деньги!»

Эргодотес уточнил детали, получив продолжительное и наполненное смехом обсуждение того, как будет действовать яд и как его «специалист» доставит его к «объекту приобретения».

«Одно», — спросил Эргодотес, убедившись, что обо всем остальном позаботились. «Как мы остановимся, если нам придется изменить наши планы?»

«Вы не можете этого сделать!» — завыл толстяк, словно это было самое смешное, что он сказал за всю ночь.

«Провокации», — сказал Харальд. «Четыре инцидента прошлой ночью, твои, и ещё два сегодня». Он испытующе посмотрел на Ульфа. «Здесь есть план».

«Ну, они никуда не денутся», — сказал Ульф. «Кто-нибудь пострадал сегодня вечером, кроме Аскила, у которого болела голова?»

«Хедину порезали ногу», – сказал Харальд. «Меня беспокоит то, что для этих ссор нет видимых причин. Ульф, Студион не похож ни на одно место, которое мы когда-либо знали. Дворец, при всей своей красоте и обширности, подобен двору на севере, только сложнее. Студион подобен густому, почти непроходимому лесу со своими законами, своими предостережениями, своими разнообразными скрытыми жизнями, которые могут внезапно бросить вызов твоей собственной». Он указал на улицу, где виднелись возвышающиеся, грубо простые кирпичные здания, обветшалые балконы, вонючие переулки и нищие, спящие на улицах. «Они что-то там делают, и мы не знаем, что. Но мы, безусловно, часть этого».

Цезарь окинул взглядом свою империю; лань выбежала на поляну и тут же метнулась обратно в густые заросли. Паруса на Золотом Роге были словно кусочки цветной бумаги. Майкл отвернулся от окна.

«Когда он это сделает?»

«Он говорит, завтра вечером», — ответил Эргодотес. «Он не думал, что это будет трудно устроить, поскольку я предоставил ему большую часть необходимой информации».

Майкл отшатнулся от острой боли в животе. Не слишком ли поспешно он двигался? Не нужно ли ему больше времени на размышления, на подготовку? Затем он вспомнил – нет, почувствовал где-то в животе, словно женщина схватила его за мужское достоинство, – тот момент в Святой Софии, момент, который преобразил его, момент, который казался в тысячу раз более экстатическим, чем эякуляция, в тысячу тысяч раз более сильным, чем возбуждение выигранного пари, ощущение, которое охватило душу, как руки и ноги Елены, ведущей ахейцев в крепких поножах через воды Трои. Это ощущение никогда не отпустит его: красота, свет, аккорды чистого звука,… благочестие. Бог. Разве не было того момента, когда римские сановники возносили свои песнопения, взывая к Небесному Куполу, когда Вседержитель ответил? Да. Да. Действительно был. Только если бы человек был там, он мог бы знать это, даже верить в это, и сколько людей когда-либо стояли там, где стоял он в тот день? Вседержитель уже двигал Своей Цезарь рукой, разве это не ясно? Да. Цезарь сейчас не мог двигаться достаточно быстро; разве Бог не создал всё это за краткие дни? И как Бог присутствовал при Своем творении, так и Цезарь должен был быть там, когда Его творение началось. Он был Цезарем, наследником владык как старого, так и нового Рима. Он посмотрит в умирающие глаза человека, который отказал ему в его неописуемой страсти, его вечности, его душе чистого света, и осудит его на могилу, где голоса поклоняющейся толпы умолкнут навеки.

«Эргодот», сказал Михаил, «скажи сотнику моей стражи, что завтра меня должны проводить в город».

«Да, Ваше Величество». Эргодотес удалился, скрестив руки на груди. Он уже дошёл до двери, когда Майкл, вздрогнув, вспомнил о той детали, которую упустил.

«Эргодотес, — прошептал он, подходя ближе, — где это будет?»

Эргодот отступил в комнату, закрыл дверь и рассказал своему цезарю тайну.

Молодая луна плыла над Студионом, её полная, сияющая безмятежность была насмешкой над убогой жизнью внизу. Костёр был разведён на перекрёстке, и пламя отбрасывало оранжевое сияние на окружающие фасады и четыре рукава улиц, превращая перекрёсток в огненное распятие. Юноша снял тунику и стоял в грязной набедренной повязке, его голые ягодицы напряглись. Он издал вопль и бросился к костру из горящих досок и веток. В тот самый момент, когда казалось, что он вот-вот рухнет в пламя, он поднялся, вскинув руки к небу и подтянув ноги. Он промчался сквозь бушующие языки пламени и свернулся клубком, приземлившись на другой стороне. Когда он вскочил на ноги, ему дали выпить вина из глиняного кувшина; друзья хлопали его по спине, а две молодые девушки обняли его и поцеловали. Толпа разразилась приветственными возгласами, а другой молодой человек снял тунику и приготовился прыгнуть.

«Мне это не нравится», — сказал Харальд.

«Мне ничего не нравится в этом Студионе, — сказал Ульф, — но из всего, что я видел, это меньше всего оскорбляет богов. По крайней мере, в этом есть хоть какая-то радость. Говорят, это старый языческий обычай — прыгать через костры в новолуние».

Харальд смотрел вниз, на длинные кварталы несчастья. Другой пожар пылал на перекрёстке в пяти кварталах от него. «Посмотрите на них», — сказал он, указывая на два массивных, накренившихся, заключённых деревянных балкона, которые сходились над улицей и не обрушились только благодаря взаимным опорам. «Вот почему в других частях города логофет требует, чтобы балконы были разделены не менее чем четырьмя саженями. Здесь же одна искра может превратить весь Студион в погребальный костёр».

«Возможно, именно поэтому правила здесь не соблюдаются», — сказал Ульф.

«Я уверен, что это причина».

«Проблема». Ульф указал на дальний перекрёсток, где пылал второй костёр. Толпа, примерно шестьдесят мужчин, женщин и детей, словно стянулась в один кишащий вихрь. «Позвать ли декуриона?»

«Нет. Мы пойдём туда». Харальд считал, что чем меньше шансов у варягов, тем меньше вероятность, что эти люди нападут на них. Два варяга против шестидесяти или ста человек подтверждали представление о сверхъестественных силах светловолосых; декурион и его отряд из десяти человек могли бы заставить норманнов казаться простыми смертными.

К тому времени, как Харальд и Ульф добрались до толпы, волнение утихло, и казалось, что группа почти покорно ждала варягов. Отчаявшиеся, грязные лица даже расступились, образовав небольшой кордон. «Это один из них», — сказал мужчина лет тридцати со слезящимися глазами; он подтолкнул вперёд хмурого кудрявого светловолосого юношу лет на двенадцать моложе себя. У юноши были порезы на губе и глазу; кровь текла по его редкому подбородку, поросшему щетиной.

Толпа разразилась шквалом обвинений, руки были подняты, руки размахивали. Харальд выхватил несколько слов из ураганного визга. Очевидно, несколько сообщников юноши бросали в толпу вещи, чтобы отвлечь её; затем юноша либо украл какую-то одежду, либо приласкал каких-то женщин, или и то, и другое. Чушь, подумал Харальд. В Студионе таких преступлений не было. Что же здесь на самом деле происходит? Он кивнул Ульфу, чтобы тот был готов. Толпа продолжала протестовать.

Наконец человек со слезящимися глазами схватил Харальда за руку и указал на небо. Дом возвышался на восемь, а может, даже на девять этажей над улицей, и огонь развели на самом высоком балконе, прямо под остроконечной деревянной крышей. Маленькие фигурки жестикулировали, отражая зарево, и внезапно вниз посыпались угли; большой пылающий уголь вонзился прямо в середину толпы, и все разбежались, лишь усилив хаос ругательств. Теперь Харальд понял тревогу. Как бы ни было жалко, Студион был домом для этих негодяев. А над ними, в ночи, зрели семена разрушения Студиона.