Харальд посмотрел на Михаэля Калафата, вспоминая юношу, с которым он шутил у Аргируса. Этот человек был мёртв, воскреснув как Цезарь Римской империи. Его лицо уже преобразилось в свете, падавшем на него; казалось, кости каким-то образом перестроились, придав лицу остроту, более выразительную форму. Выпрямив шею, он словно вздулся и поднялся от оглушительных возгласов. Михал Калафат, Цезарь римлян, осенил крестным знамением блестящую элиту Рима, большинство из которой ещё месяц назад даже не знали его имени.

Алексий позволил возгласам стихнуть и затихнуть, прежде чем приступить к заключительному ритуалу. Тишина уже не была такой абсолютной, как прежде, напряжение спало, и Патриарх словно бы померк и поник. Почти устало Алексий вернулся к алтарю и неуверенными пальцами взял небольшой мешочек из простого белого шёлка. Он вернулся к Михаилу и продемонстрировал скромный свёрток суду. «Господь повелевает воинствами небесными!» — пропел он. «Но все люди — прах и пепел!» Шёлковый мешочек был наполнен, как предписывала традиция, передаваемая веками величия Рима, прахом безымянного нищего.

Михаэль твёрдой рукой принял этот знак своей смертности. Он повернулся, чтобы спуститься и принять почести от своего двора, и когда Харальд направился к новому Цезарю, чтобы спустить его по ступеням, их взгляды встретились. На мгновение, слишком долгое, слишком пронзительное, чтобы быть случайным, Цезарь и Манглавит застыли в каком-то невыразимом общении, которое их испуганные души не позволяли им понять.

«Это унизительно», — сердито сказал Мар.

Мужчины с нетерпением этого ждут. — Харальд пожал плечами. — Это даёт им возможность выйти в город и пообщаться с людьми. Я уверен, у них будет достаточно молодых, привлекательных клиентов, чтобы оправдать их усилия, даже если им не нужны деньги.

«Посмотрите на них», – сказал Мар, указывая на варягов, которые бродили по Августеону, собирая освящённые ветви, ветки и прутья, украшавшие императорскую коронационную процессию. Только они имели право продавать эти чрезвычайно ценные реликвии в городе – обычай, установленный Болгаробойцей. «Сначала они – привратники, потом – разносчики. Разве это достойно воинов?»

«Это просто обычай, который нравится мужчинам. Варяжская гвардия выполняет множество церемониальных обязанностей, которые на самом деле не являются работой воинов. Я не слышу от вас возражений по этому поводу».

Красивый рот Мара искривился, а ноздри раздулись. «Возможно, пора нам возразить. Когда Рим хочет выставить напоказ свою мощь, кто идёт впереди всех? Мы. Но когда сенаторы, магистры и Священная Консистория делят между собой доходы от власти, которую мы в значительной степени обеспечиваем, где мы? Мы собираем дрова, как крестьянки!»

Харальд вздохнул про себя, готовясь к новому спору. Они с Маром уже несколько недель спорили, и всё более ожесточённые, о том, как поступить с Иоанном. По мнению Харальда, их союз должен был носить исключительно оборонительный характер, пока не выяснится истинное состояние императора; даже Мар не видел императора больше месяца. Вопреки слухам, а может быть, и благодаря им, Харальд был уверен, что этот могучий на вид человек, которого он встретил, сможет справиться с любой болезнью, если только это не какая-нибудь чума, которая давно бы его унесла. Мар не возражал против прогноза Харальда о здоровье императора, но хотел встретиться с ним лицом к лицу, когда переворот против Иоанна уже практически завершится. Но, конечно же, у них не было планов на этот переворот, поскольку их сообщниками пока были лишь несколько недовольных мелких чиновников. Напасть на Иоанна сейчас означало бы, что тысяче варягов придётся воевать практически со всей Римской империей.

Харальд огляделся и понизил голос: «Не думаю, что разумно обсуждать своё недовольство динатами и их сообщниками на площади. Зачем привлекать внимание...»

Мар ткнул пальцем в грудь Харальда. «Не хочу, чтобы ты думал, будто я тебе угрожаю, — прошипел он, — но ты — Харальд Сигурдарсон, законный наследник Норвегии. Тебе бы следовало сидеть на троне, а не полировать чужой. А теперь ты, похоже, только рад быть слугой Йоханнеса. Ты на каждом шагу призываешь к осторожности. «Посмотрим, поправится ли император». Теперь же: «Посмотрим, окажется ли этот Цезарь таким уж сговорчивым, как надеялся Йоханнес». У тебя всегда есть причина сдерживаться.

«Какие союзы ты нам принёс? Ты сам сказал, что этот Цезарь тебя интересует».

«Это было до того, как Джоаннес купил его короной. А я работаю над самым важным союзом, какой только возможен, и когда я завербую этого союзника, тебе придётся доказать, что твоя хвастовство подкреплено гуннской сталью».

«Что ж, я, конечно, намерен подождать и посмотреть, что это за чудесный союз. Надеюсь, это будет кто-то поважнее, чем тот писарь в Магнаре, который сможет сообщить нам, когда утром прибудет Йоханнес, и всё такое». Харальд снова огляделся. «Но, думаю, здесь не место для обсуждения».

«А когда мы это обсудим, раз ты всё время куда-то спешил с бабой? Твоя ценность как союзника практически свелась к нулю с тех пор, как ты связался с Марией».

Это была ещё одна тема, к которой Мар начал придираться, постоянно отпуская шутки и намекая на возлюбленную Харальда. Ревновал ли он? «Мария подтолкнула меня к тому, чтобы я продолжал… наше дело. Если помнишь, это когда-то стало причиной серьёзного недопонимания между нами».

«Ну, теперь она взяла противоположный курс. Месяц назад ты был осторожен. С тех пор, как ты начал её трахать, ты покорный. Когда она снова передумает, ты бросишься в Магнару и попытаешься убить Иоанниса, чтобы всех нас убили? Эта женщина опасна и для тебя, и для меня». Мар снова ткнул пальцем в грудь Харальда. «Ты споришь с Иоаннисом», – Мар понизил голос, – «из-за Марии, и он отправляет тебя в Студион. Тебе повезло, что он позволил тебе покинуть Неорион. Теперь, когда вся Средняя Гетерия застряла в Студионе, у нас нет никаких шансов на совместную оборону, если Иоаннис прикажет Имперской Тагмате выступить против нас. И ты потеряешь там людей, пытаясь контролировать этих жалких свиней. Гораздо больше, чем ты думаешь. Студион поглотит тебя. И Иоаннис это знает».

«Я думаю, что смогу содействовать достижению нашей цели в Студионе». Это был ещё один предмет разногласий; Харальд был убеждён, что несчастные городские бедняки — ценные союзники, а Мар полностью игнорировал их.

Мар посмотрел на небо в поисках помощи. «Да. Среди людей. Это стало твоей особой глупостью. Это и Мария. Ты дурак для этой женщины. И ты только начинаешь танцевать дурацкую песенку. Она тебя сломает. Ты думаешь, ты первый?»

Харальд сердито посмотрел на неё, но без праведного отрицания. Он слышал множество историй, и она никогда не отрицала сути ни одной из них. И не извинялась за них. «Я знаю о ней. Зачем поднимать эту тему?»

«Потому что воронье дерьмо, которое она роняет тебе на голову, попадёт и мне в волосы. Я знаю её гораздо дольше, чем ты. Ты — всего лишь затишье в буре. Она когда-нибудь рассказывала тебе о нас?»

«Да». Но он на самом деле не знал, и эта мысль претила ему гораздо сильнее, чем все остальные. «Она сказала, что знает тебя уже какое-то время. Когда-то вы были близки. Я не спрашивал...»

«Не волнуйся, я её не трахал. Честно говоря, я думал, она сошла с ума. Тогда она была ещё более дикой. В ней была такая ярость. Настоящая ярость, которую Один бы понял. Она хотела, чтобы я её наказал. Серьёзно. Не стесняюсь признаться, что мне часто нравится наказывать мужчин. Но не женщин. Я никогда не бил любовников».

«Ты никогда не видел такого любовника, как я», — сказал Харальд. Прежде чем он успел пожалеть о своих словах, рука Мара схватила его за горло. Сила была такой мощной и мгновенной, что Харальд подумал, будто его трахея мгновенно пересохнет. Почти сразу же Мар убрал руку и огляделся, не наблюдает ли кто-нибудь. Его глаза были убийственно-голубыми, как ледник.

«Не переоценивай свою полезность, принц Норвегии», — прошипел он, затем повернулся и зашагал прочь.

Иоаннис погладил шею своего храпящего вороного жеребца. «Надеюсь, тебе понравится, племянник», — крикнул он Михаилу Калафатесу. Михаил вытянул шею, чтобы взглянуть на перистильный вход своего нового дворца. «Он великолепен, дядя. Такой… эллинский. Что ты думаешь, дядя?»

Конь Константина взобрался на мраморное крыльцо. «Он поистине великолепен, сэр. Напоминает мне Антиохию. Отсюда можно распахнуть вход с такой свободой, какой не дано в городе. Молодец, брат! Это дворец, достойный Цезаря!»

Михаил осадил своего сверкающего белого арабского коня и посмотрел на восток, в сторону Золотого Рога, естественной гавани, примыкавшей к Константинополю с севера. С этой точки зрения величественные здания окрестных городов казались сверкающими миниатюрами, а корабли, заполонившие узкий пролив, казались искусно раскрашенными маленькими игрушками. Его новая резиденция, напоминавшая древний языческий храм с двухэтажным перистилем и четкими прямоугольными очертаниями, была окружена прекрасными кипарисовыми рощами и обширным лесопарком для охоты; ближайшим зданием, помимо его собственных конюшен и дома слуг, был ещё один дворец цвета слоновой кости, расположенный на пологом зелёном мысе примерно в двадцати стадиях от него. И хотя цезарь этого не знал, недалеко находился загородный дворец августы Феодоры.

Трое мужчин спешились. Иоанн подал знак свите, ожидавшей на мощёной дороге, которая плавными петлями поднималась на холм. Сотни конюхов, камергеров, стражников, поваров, гардеробщиков, егерей и священников прошли мимо в очередной процессии во славу нового цезаря. Конюхи прибыли, чтобы забрать лошадей, но Иоанн отмахнулся от мальчика, приставленного к его жеребцу, и продолжал держать уздечку нервного коня. «Мне нужно вернуться во дворец, ведь вы знаете, какая большая нагрузка теперь лежит на моих плечах. Я просто хотел убедиться, что вы устроились, и убедиться, что вам здесь будет хорошо».

«Дядя, я в бреду», – сказал Майкл, почтительно снимая свою алую шляпу. «Жаль только, что ваша забота о моём комфорте не побудила вас отдалить меня от тяжких трудов и многочисленных забот императорского дворца. Ведь помощь вам в бремени нашей возлюбленной империи хоть немного облегчила бы огромное бремя благодарности, которое ваша безграничная щедрость возложила на меня. Как бы ни были прекрасны эти удобства, моё сердце было бы так же радостно знать, что я могу немедленно – да, мгновенно – явиться по зову моего дяди, если бы ему потребовалась хотя бы самая незначительная помощь».

«Вот где ты мне нужен, Племянник, отдыхающим, размышляющим, накапливающим запасы силы и мудрости, которые тебе понадобятся ради всего Рима, если тебе когда-нибудь придётся носить императорские сапоги. Подобно достойному столпнику, восседающему на вершине колонны и восхваляющему Господа своей полной неподвижностью, твоё служение – в терпении и неподвижной преданности, столь же драгоценных для Вседержителя, как и суета всех императорских тагмат. А теперь, Племянник, брат, я должен проститься с тобой и оставить тебя наедине с удовольствиями, которых мы с твоим отцом давно для тебя ищем».

Майкл и Константин наблюдали, как Иоаннис скачет на своём могучем жеребце, затем прошли через бронзовые двери резиденции, полюбовались фонтанами во внутреннем дворе и нашли небольшую гостиную с одной дверью. Константин оглядел зал, прежде чем тихо закрыть за собой дверь.

«Можешь ли ты доверять хоть кому-нибудь из слуг?» — тихо спросил Константин.

«Да», — сказал Майкл. Его алый сапог рассеянно задел бронзовую лампу в форме барана, стоявшую на небольшом мраморном очаге. «Я привёл своего старого повара Эргодота и сделал его веститором. Уверен, он надёжен».

«Хорошо. У вас есть человек, который может передавать и вводить информацию».

«Разве я не знаю и тебя?» — Майкл, казалось, был удивлен.

Константин прочистил горло. «Я надеялся, что ты пригласишь меня жить здесь с тобой».

«Дядя!» — просиял Майкл и обнял дядю. «Конечно! Я даже не осмеливался предложить тебе присоединиться к моему роскошному изгнанию. Ты сделаешь это элегантное заточение не только сносным, но и забавным!»

«И, возможно, продуктивно».

Тень снова пробежала по лицу Майкла. «Да. Меня сейчас беспокоит, что наш «отец» может оправиться, пусть даже временно, и пожалеть о своём согласии на замысел Иоанна. Тогда, — Майкл посмотрел на Константина уязвимым, умоляющим взглядом, — ситуация опаснее, чем я ожидал. Я, так сказать, украшение, которое может быстро выйти из моды». Майкл вспыхнул и злобно пнул бронзовую лампу. «Чёрт его побери! Чёрт его побери! Мы будем его заложниками, пока он жив!» Лицо Майкла побагровело, а глаза приобрели странный мутный блеск. Он резко выдохнул через ноздри, дважды подряд. «Я обдумывал один план вместе с одним… моим сообщником. Он довольно опасен. Я пойму, если вы больше не захотите об этом слышать».

Константин тихо открыл дверь и выглянул в коридор, затем вернулся в комнату. Лоб у него вспотел, но в сжатых челюстях читалась суровая решимость. «Они забрали моё мужское достоинство между ног», — тихо сказал он. «Они не забрали его отсюда». Он ударил себя по накачанной груди. «Расскажи мне об этом плане».

«Кровь! Кровь!» Девушка стояла, такая же голая, как Ева, и трясла грязной мешковиной перед лицом Ульфа. Она сплюнула, сделала удар кулаком, затем указала на Аскила Эльдьярнсона и выпалила ряд слов, которые, как догадался Ульф, он не знал бы, даже если бы знал греческий так же хорошо, как Харальд. Однако одно слово он всё же узнал: «Изнасилование».

Ульф посмотрел на визжащую, жестикулирующую девушку; у неё были сальные каштановые волосы и зубы, словно ледниковая трещина. Ещё одно слово, которое он смог понять: «Девственница». Она ударила Аскила по груди и плюнула ему в лицо. «Посмотри на неё, Комес Ульф, — спокойно, но печально сказал Аскил. — У неё вши. И груди, как коленные чашечки». Долговязый исландец с худым лицом недоверчиво развёл руками. «Если мужчина идёт к мяснику, зачем ему платить за мясо и красть внутренности?»