«Когда человека допрашивают, предметом наибольшей заботы для него является его мужское достоинство. Он меньше всего боится за свою ротовую полость и находящиеся в ней органы, ибо знает, что ему нужно оставить язык, если он должен подарить нам стих, который мы с таким трудом заставили его сочинить». Ловким, мгновенным движением Джоаннес начал обрезать рот мужчины и в мгновение ока отбросил в сторону небольшой кровавый комок, похожий на гнилой фрукт. Армянин подхватил выброшенную плоть и бросил её в большое деревянное ведро.

Харальд боролся с обмороком и вздымающимся животом. Бедная жертва изо всех сил дёргала головой, его обнажённые, покрасневшие зубы стучали, а кровь стекала по подбородку. В остальном он был цел, но уже выглядел как труп, как лишенный плоти череп.

«Но человек и без губ говорит убедительно», – сказал Йоаннес. Он отступил назад и оценил свою работу. «Дознаватель, подобно художнику, знает, когда его работа закончена, ибо именно тогда созданное им произведение восхваляет Вседержителя тем голосом, который он ему предназначил». Йоаннес наклонился и схватил мужчину за пенис. «Это моё творение уже может восхвалять Вседержителя, сообщая нам, кто вооружает чернь Студиона». Мужчина повернул голову с огромным, зияющим кровавым пятном на месте рта, но ничего не сказал. «Если мы заберём яички, как и случилось со мной, мы оставим средство, но не желание. Если заберём пенис, мы оставим желание, но не средство». Йоаннес дернул за пенис и аккуратно отрезал его. Он повернулся и показал окровавленный, безжизненный член Харальду.

«Возможно, мне стоит проделать эту операцию с вами, тавро-скифами». Иоанн усмехнулся непристойной улыбкой с тяжёлыми губами, которая была ещё страшнее его хмурого вида. «Я обеспокоен тем, что ты и твои приспешники будут беспокоить тебя больше, чем это беспокоит нашего друга». Он бросил пенис в ведро армянина, затем вытер руки полотенцем, предложенным синим мужчиной. «Шлюха Мария, с которой ты развлекаешься, — хроническая преступница, преступница, чья безнравственная распущенность попирает все стандарты и ожидания христианской общины. Она — анафема для всех, кто поклоняется Истинному Свету Мира».

«Она не проклятие для нашей пурпурнорождённой Матери», — сказал Харальд. Когда мы с Маром уничтожим тебя, — безмолвно поклялся Харальд, — её имя мы будем произносить над твоим мерзким трупом».

Йоханнес едва скрывал своё изумление. Харальд Нордбрикт бросал ему вызов. Харальд Нордбрикт и гетерарх Мар Хунродарсон – птицы одного поля ягоды. Но ему в лицо! Даже гетерарх не был столь беспечно дерзок. Но в этом и заключалась разница между ними: гетерарх был гораздо умнее и опаснее. И именно поэтому язык Харальда Нордбрикта не обеспечил ему ночлега в Неорионе этим же вечером. «Когда-нибудь, – прорычал Йоханнес, – тебя, возможно, попросят помочь мне с этой шлюхой Марией. Мне нравится работать с женщинами. Я часто спрашиваю их, с какими губами им меньше всего хочется расстаться. Становится довольно легко отличить тщеславных от похотливых».

Лёд сковывал вены Харальда. Она — его заложница? Он не подумал об этом, когда так беззаботно насмехался над Йоханнес. Христос. Один. Пламя ярости растаяло, превратившись в насмешливые угли.

Иоаннис вернулся к своему произведению, довольный тем, что высказал полезную мысль. Странно, подумал он, как эти огромные варяжские звери могли быть тронуты такими крошечными болтливыми созданиями, как женщины. «Наш разговор был очень полезен, Манглавит. Он даёт нашему творению возможность поразмыслить о собственной сдержанности. Пусть же теперь восхвалит Вседержителя».

Но Пантократора восхваляли лишь в достоинстве негодяя, человека, который, как размышлял Харальд, вероятно, невиновен, а если нет, то виновен лишь в праведном гневе. Харальд был измучен, озверел, мучился от собственных страданий, наблюдая, как Йоаннес методично и ловко расчленяет этого некогда человеческого существа; он не мог представить себе мужества и силы простого человека, безмолвно принимающего это ужасное уничтожение своей бренности. Наконец, после того как армянин наполнил свое ведро, Йоаннес объявил свое творение разочарованием, хотя бы потому, что глина оказалась слишком низкого качества, чтобы из нее можно было вылепить что-либо ценное. Он в последний раз отвернулся от своего неудавшегося творения. «Манглавит Харальд Нордбрикт, — прогрохотал он, — я размышлял, как часто делаю, когда отдыхаю в своей мастерской, и одна из тем, которые меня сегодня занимали, — как лучше всего использовать твои способности. Мне приходит в голову, что вы сейчас совершенно бездействуете – фактически, можно сказать, бесполезны – в своей должности Манглавита. Я придумал более полезное занятие для вас и ваших варяжских собратьев, пока наш отец не возобновит свой обычный протокол. Поскольку наша христианская община всё больше страдает от этого сброда в Студионе, пример которого перед нами, вы и ваши люди будете назначены курсорами в этом районе до тех пор, пока я не убежусь, что эти меры предосторожности больше не нужны. Йоханнес подошёл к неприступным стальным двустворчатым дверям; он подождал, пока его помощники откроют их и покинут комнату с окровавленными полотенцами и вёдрами потрохов. Затем он оглянулся на Харальда с ухмылкой, подобной смерти. «Я оставляю вам сегодняшнее наследие моего искусства, возможно, несовершенное, но такое, у которого вы ещё можете поучиться». Йоханнес захлопнул за собой огромные двери.

Смрад мерзости и внутренностей внезапно стал невыносимым. Харальд остался один на один с… ним. Это была демоническая, багровая маска из окровавленной, липкой, содранной кожи, без носа, ушей, кожи головы и губ, лишь сверкающие, лишенные век глаза и стиснутые, обнажённые, заляпанные кровью зубы. Его промежность представляла собой кровавую рану, его живот – зияющую, зловонную, пустую полость, где были вырваны внутренности. Его ноги, обрезанные у лодыжек, отчаянно дёргались, вены медленно перекачивали кровь, собираясь лужицами на полу. Но ужаснее всего было то, что его бьющие фонтаном, безрукие запястья дергались вверх и вниз с осознанной артикуляцией, словно пытаясь вернуть фантомными пальцами жизнь, отнятую у него, кусок за кровавым куском. А затем вращающиеся, омытые кровью зрачки соприкоснулись, и Харальд понял, что внутри всё ещё человек, как и в ту ужасную ночь в Студионе. Он обнажил меч и приготовился быстро положить конец этой долгой, уродливой, но благородной смерти. Он приблизился, заставляя себя посмотреть в глаза, и понял, что эта смерть, и та, что была в том зловонном союзнике, запятнала его кровью гораздо глубже, чем множество жизней, отнятых им в битве. Теперь их было двое; скольких ещё негодяев он мог бы убить из сострадания, прежде чем ему придётся усомниться в качестве своего милосердия? Он никогда не сможет дать этому человеку то, что тот заслужил, но он может дать ему то, что может. Он отвёл клинок.

«Подожди...» Голос стоял на пороге мира духов. Харальд держал свой клинок в начале его милосердной дуги. Человек посмотрел на Харальда с горьким, но родственным ему вызовом. «...Голубая...Звезда», — прохрипел он едва слышно. Затем, собрав последние силы, он поднял голову. «Сейчас же», — взмолился он.

Харальд с визгом вонзил свой клинок в шею мужчины, его сила подпитывалась не Одином, а отчаянной надеждой, что этот удар каким-то образом отсечет голову Имперского Орла.

«Что ты будешь делать?» — спросила Августа Феодора, уроженка пурпурного цвета. Её худое лицо и тусклые каштановые косы были лишены украшений; несмотря на расшитое золотом пурпурное одеяние, она казалась простой, как жена мясника.

«Я мог бы отказаться короновать этого цезаря», — ответил Алексий, Патриарх Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры. Его маленькие чёрные глаза, словно ловкие пантеры, скользили над горбинкой носа. «Имперский протокол предписывает, чтобы цезаря короновал император, и поэтому я мог бы отказаться санкционировать церемонию только на этом основании. Но, конечно, парадокс нашего цезаря в том, что мы должны его короновать, потому что император недостаточно здоров, чтобы короновать его».

«Вас… вынудят отказаться короновать его».

Алексий улыбнулся. «Я не боюсь никакого принуждения. Если бы моя юрисдикция ограничивалась лишь Римской империей, я бы не предложил этому Цезарю ничего, кроме покаянного пепла, и прославил Вседержителя собственным мученичеством. Но моя Империя – Империя всех душ, поэтому мои соображения гораздо сложнее». Алексий погладил витиеватые кольца на левой руке пальцами правой. «К сожалению, твоя сестра Зоя так горячо приняла наследника своего мужа. Если бы Императрица хоть немного воспротивилась, я мог бы донести её нежелание до жителей Города, и не прошло бы трёх дней, которые потребовались нашему Господу, чтобы быть бичеванным, мученически убитым и воскрешённым, как жители этого города сбросили бы Иоанна и его сообщников-динатоев в бездну, породившую их. Но теперь судьба нашей светской Империи – и моей осаждённой духовной Империи – станет ещё хуже. Муж твоей сестры одним ухом слушал Христа, а другим – демона Иоанна, и это – источник мучений, разрушающих его тело, если не бессмертную душу. Я верю и молюсь, что, когда этот Император обратится к Небесному Трибуналу, он обретёт искупление. Но когда этот Цезарь унаследует императорскую корону, он услышит только Иоанна, и его душа претерпит огненные озёра вечного горя.

Феодора перекрестилась. «Отец, вы не можете думать, что Император так близок к смерти. Он, конечно, поправится. Он чрезвычайно... крепкий человек».

Алексий погладил свою седую бороду. «Если он и поправится, то нескоро, и за время болезни он отдаст Иоанне большую часть своей власти, а возможно, и душу. Дитя моё, твоя любовь к сестре – пример христианского милосердия, и я тоже молюсь за её душу каждое утро и вечер. Но Иоанна использовала предметы вожделения твоей сестры, чтобы поработить её народ. Будет ли нами править Михаил, нынешний император, или этот новый Михаил, кесарь, не имеет большого значения для страдающего народа Рима, который знает лишь, что это сапог Иоанна на их шее. И всё же, пока твоя сестра продолжает ставить свои плотские стремления выше обязательств, налагаемых её пурпурным наследием, её народ будет покорно терпеть это бедствие. Но Бог не станет терпеть это беззаконие с бесконечным терпением. Он уже поднял епископа Древнего Рима с его кощунственным filioque, чтобы предостеречь нас от наших прегрешений».

Алексий всматривался в тревожное лицо Феодоры; на нём было почти детское выражение горя. Наконец, Патриарх указал на голые стены покоев Феодоры; его золотые кольца на мгновение блеснули светом. «Дитя моё, твоё духовное богатство умножилось в этом месте изгнания».

«Да. Я не скучаю по дворцу. Я предпочитаю мечтать о чертогах Господа».

Тонкие, изящные губы Алексея раздвинулись с неподдельной теплотой, но его тёмные глаза продолжали угрожающе мерить пространство. «Уверен, тебя хорошо примут в этих обителях. В своей преданности Господу нашему ты похожа на свою сестру Евдокию, да сохранит Вседержитель душу её в Своём Вечном Свете, хотя она и пришла к вере слишком поздно, чтобы спасти своё смертное существо от последствий греха». Феодора, казалось, была поражена этим; её лицо сохраняло невинность сожаления, но взгляд был внимательным, настороженным, словно добыча, следящая за крадущимся зверем.

«Воистину, – продолжал Алексий, – там, где шли стопы Христа, я вижу и твои. И всё же есть другой путь, которому Христос повелел тебе следовать, – наказ, который Он дал тебе с момента зачатия твоей души, и теперь Христос предостерегает нас, что ты сбился с этого пути». Глаза Алексия больше не бродили; они опустились. «Мне нет нужды говорить тебе, что Христос Вседержитель, коронованный на небесах, был коронован и здесь, на земле».

Бледно-голубые глаза Феодоры забегали. «Да. Венец, который дал ему Пилат. Терновый венец».

«Наш Господь принял терновый венец, потому что под этой мучительной диадемой Он поведёт человечество к воскресению и вечной жизни». Алексий сочувственно улыбнулся. «Все мирские венцы – терновые, дитя моё. Мой собственный венец кровоточит даже сейчас. Христу были предложены все царства мира, если бы он только преклонил колени перед сатаной. Мы, правящие миром, должны отказаться от подобных уговоров и принять лишь тот венец, который заслужит нам милость в Царствии Небесном. И этот венец – боль».

«Я тоже отрекся от Царств Мира. Наконец-то, Отец, я это сделал».

Глаза Алексия метнулись вперёд. «Нет. Ты отрёкся от короны, которая приносит лишь кровь, боль и смерть твоему челу, и тем самым лишил свой народ надежды на воскресение. Ты – багрянорождённый ребёнок, избранный Богом, чтобы исполнять Его волю здесь, в этой долине скорбей. То, чего ты достиг здесь, в своём изгнании, – это укрепление твоей души. Но эта душа теперь должна принять на себя Священное Бремя, которое она обязана нести, иначе она перестанет стремиться к Вечной Славе. Вскоре наш Господь повелит тебе подняться и нести свой крест на Голгофу».

Черты лица Феодоры заострились. «Мой господин не может позволить мне предать мою багрянорожденную сестру».

Алексий слегка склонил голову, его тонкие губы почти задумчиво скривились. «Нет. Я не прошу тебя что-либо предпринимать против твоей сестры. Но настанет день, и скоро, когда жители этого Града воззовут ко Христу, чтобы он избавил их даже от измученного лона их багрянородной Матери. И к этому дню ты должен быть готов. Твой род, великий дом Македонии, основанный твоим дядей, Василием Болгаробойцей, благодаря своей непоколебимой защите Единой Истинной Веры, является той самой артерией, что питает каждую душу, рождённую к жизни. И эта артерия никогда не должна быть перерезана, иначе мы все прокляты».

«И как мои бесплодные чресла смогут увековечить династию Македонии? Если я когда-то и была плодовита, то теперь я слишком иссушена, чтобы приносить плоды».

«Ты не последний в роду Болгаробойцы».

Глаза Феодоры не могли скрыть шока от этого яремного удара. «Ты... узнал?»