«Харальд. Мой отец женился ни много ни мало на дочери греческого императора. Знаешь, что он дал императору в обмен на свою невесту? Херсон. Весь город Херсон».

Харальд не отрывал от Ярослава взгляда, словно безумный. Он едва сдерживался, чтобы не закричать: «Я дам тебе целую нацию! Данию, Англию или Болгарию!»

«Харальд. Мне было бы достаточно знать, что Норвегия – наследство внука по праву рождения. Но сейчас ты не властен ни над чем, кроме собственных сапог. И я не могу беспокоиться о твоей защите от твоих легионов врагов, когда мои собственные города осаждены печенегами, и мне нужна помощь всех норманнов, чтобы избавить Русь от вечно угрожающей языческой орды». У Ярослава перехватило горло, и он вздохнул, словно едва мог продолжать. «Ты, конечно же, знаешь, насколько ценен твой труп. Чувствую, если ты останешься здесь, то тебя рано или поздно разоблачат. Вчера я получил письмо от ярла датского, который служил мне усердно в моей дружине в Новгороде – я не открою тебе его имени, как не открою ему твоего – письмо с вопросом, предоставляю ли я убежище принцу Норвегии при моём дворе. Неделю назад мой собственный подъездной спросил меня, не слышал ли я слухов о том, что пропавший принц Норвегии, тот самый, что бежал из Стиклестада, скрывается в Киеве. — Ярослав помолчал и испытующе посмотрел на Харальда. — Ты начинаешь понимать?

Харальд был слишком ошеломлён, чтобы соображать. В ушах его раздавался тревожный металлический звон.

Ярослав устало и с хрипом втянул воздух. «Харальд, меня волнует государственная мудрость». Он украдкой взглянул на свою королеву. «Если бы твой брат уделял больше внимания этой дисциплине и меньше…» Он помедлил. «Ну да, будь твой брат осторожнее, он бы не стал противостоять королю Кнуту, когда тот так поступил, и, возможно, я бы сейчас не беспокоился о твоих врагах…» Он замолчал, рассеянный. «Я забываюсь… Да. Ну, тогда, как ты, возможно, знаешь, печенеги уже восемь лет блокируют Днепр. Поэтому теперь моя главная забота — снова открыть реку для торговли, использовать нашу прибыль для привлечения дополнительной военной помощи и истребить печенегов, как мы истребили аваров и чудь, а совсем недавно и поляков. Твой соотечественник ярл Рогнвальд с благодарностью принял моё поручение возглавить торговую флотилию в Константинополь. Возможно, вы могли бы хоть немного поспособствовать успеху этого предприятия.

Эти слова были подобны топору, вонзённому в шею Харальда. Путешествие по Днепру было азартной игрой, в которой мало кто мог выиграть; даже ярл Рёгнвальд признавал, что сам вряд ли увидит стены Константинополя. Ярл рискнул бы этим смертельным путешествием, поставив на то, что Норвегия выиграет, но не думал, что Норвегия выиграет, если её принц уснёт в Днепре. Харальд, в свою очередь, почти не настаивал на этом, и не только ради неё. Со времён Стиклестада он познал горе и одиночество, пока они не стали похожи на лица перед ним. И хотя грудь его ныла при мысли о расставании с Элисеветт, он знал, что сможет как-то выдержать эту ужасную дополнительную тоску. Но на реке ему придётся взглянуть в лицо, с которым он знал, что больше никогда не сможет встретиться лицом к лицу. Ему придётся снова взглянуть в лицо страху. И страх смирит его перед всем миром, потому что страх был с ним в тот день в Стиклестаде – даже сейчас кроваво-тёмный кошмар проносился перед его глазами – и страх знал, кем он был. Трусом.

На мгновение показались мелкие неровные зубы Ярослава. «Не унывай, мальчик. Много наград ждёт тебя на берегу реки. Наверняка даже такой бездельник, как ты, мечтал о службе в варяжской гвардии императора. Более того, сегодня днём к нам прибыл выдающийся представитель императорской гвардии, человек греческой утончённости и изысканности. Хакон, прозванный Огненными Глазами. Тебе стоит позаимствовать его трудолюбие».

Харальд от кошмаров прошлого обратился к кошмарам, что ждали впереди, на реке. Хакон Огнеглазый. Второй по рангу после Мара Хунродарсона, прославленного командира Варяжской гвардии Великого короля, и после самого Мара – самый грозный и жестокий воин в мире. Уже несколько недель ходили слухи, что Хакон присоединится к походу на Миклагард и приведёт с собой пятьсот тщательно отобранных кандидатов в Варяжскую гвардию. Теперь у страха будет пятьсот лиц. И их возглавит демон.

«Вот так», — сказал Ярослав, поднимаясь и протягивая Харальду свои короткие пальцы. «Люди и пониже тебя отважились отправиться в Константинополь и вернулись с королевским даром. Ты тоже можешь. Итак. Прощай, Харальд Нордбрикт. Будем надеяться, что если мы увидим тебя снова, ты будешь кем-то другим».

Ингигерд последовала за Харальдом в прихожую. Она схватила его за руки и повернула, обхватив запястья длинными, увядшими пальцами. «Ты же знаешь, что теперь это единственный выход. Ярл Рёгнвальд позаботится о тебе, а мы с Элисеветт будем молиться за тебя». Она удивила Харальда крепким, крепким объятием; она никогда раньше к нему не прикасалась, всегда держалась подальше, словно его плоть могла пробудить какой-то изгнанный призрак. «Я буду скучать по тебе больше, чем Элисеветт. Она молода. Я… погибла». Её зрачки были словно тающий голубой лёд. Она взяла его лицо в ладони и посмотрела ему в глаза, словно в последний раз пила этот живительный напиток. Её горло сжалось от рыданий. «Твои глаза…» – тихо, словно предсмертная молитва, проговорила Ингигерд, королева Руси. «В твоих глазах он жив».

Подзатыльник был получен в шутку, но Харальд продолжал бороться за свой меч, неловко выпив вина.

«Оставь это в ножнах. Речным путникам и хвалителям женщин нужны их пальцы», — усмехнулся ярл Рёгнвальд. Он тоже был занят у медоварни. Но ярл лишь выплеснул свою меланхолию в эль.

«Ярл...» Харальд поднял свой хлюпающий бурдюк в немом извинении.

«Знаю. Я говорил с Ярославом. Но ты плывёшь со мной! Завтра мы будем на Днепре! Ничего ты здесь не оставишь, мой мальчик, ничего. Но подумай, куда ты можешь вернуться!»

Харальд попытался сосредоточиться. «Ярл, как ты думаешь, Ярослав действительно рассмотрит мою кандидатуру...»

«Харальд, мой мальчик! Утром мы отправимся в Миклагард. Миклагард! Чтобы добиться самой широкой славы и самой золотой славы, какую только может желать человек. Император Грика может одарить приданым принцессы так же легко, как норвежский король может одарить своего возлюбленного браслетом. Твои мечты ждут тебя там!»

«Да, — подумал Харальд, — мои сны на одно леденящее мгновение отрезвили меня».

Ярл Рёгнвальд, заметив тень на лице своего подопечного, глупо ухмыльнулся, в то время как демоны его собственного разума стонали и вопили. Завтра утром он поведёт почти пятьсот кораблей и двадцать тысяч человек вниз по Днепру. Если Один будет особенно щедр на свои милости, треть этих кораблей и людей может вернуться в Киев. Ярл Рёгнвальд принял обременительное поручение Ярослава из того же непреклонного чувства долга, которое руководило им всю жизнь; он был лучшим из всех, норвежцев или славян, для командования флотилией, и, с его точки зрения, одно это обязывало его возглавить её, каким бы неразумным ни было предприятие великого князя. Но это было до того, как судьба Норвегии оказалась на смертоносном Днепре.

«Харальд. Мы все боимся реки». Ярл обхватил шею Харальда своей большой грубой рукой. «Как ты думаешь, почему каждый из нас сегодня ночью вызвал цаплю забвения?» Он схватил Харальда за руку. «Пойдем. Мне нужно найти торгового посла Грика. И весь мир пришел посмотреть!»

Плоская песчаная равнина к северу от обнесенного отвесными стенами Киевского Цитадели была усеяна акрами грузов, освещенных движущимися факелами: перевязанные штабелями меха; бесконечные ведра пчелиного воска и меда; и группы преимущественно темнокожих, покорных рабов, которых хватило бы на целую армию, связанных вместе у подножия. Крестьяне тащили свои сани, полные капусты, репы и лука. Бочки с элем и солониной катились по лабиринту лесных дорог к Днепру. Визжа из своих брезентовых палаток, купцы заключали прибыльную сделку в последнюю минуту, торгуя инструментами, доспехами и мешковиной для палаток и тентов. Странные иностранные языки сталкивались, как стаи экзотических птиц. Военный оркестр Ярослава наполнял воздух кружащимися, жестяными мелодиями волынок, бубнов и рожков. Толстостенные речные суда выстроились вдоль призрачного серого песчаного берега, словно огромное стадо выброшенных на берег левиафанов.

Ярл указал на две фигуры в шёлковых одеждах. Он поправил свою тунику и застёгнул две верхние пуговицы куртки Харальда. Голос его вернулся к обычной серьёзности. «Харальд, торговый посол Грика будет сопровождаться переводчиком, тоже Гриком, но этот человек говорит на нашем языке так же хорошо, как ты или я. Как и многие придворные Грика, этот переводчик был кастрирован, чтобы служить Императору, не претендуя на его трон. У него будет лицо гладкое, как у женщины. Пожалуйста, не смотрите на него пристально. Он сохранил своё достоинство».

Византийский торговый посол был одет в тунику из красного шёлка длиной до щиколотки; тёмные, туго завязанные волосы и вьющаяся борода обрамляли его высокие, женственные скулы. Казалось, он смотрел сквозь норманна, словно сквозь оконное стекло. Маленький безволосый человечек рядом с послом, облачённый в более простой шёлковый плащ, широко улыбнулся. Посол по-прежнему не замечал двух норманнов. После неловкой паузы евнух заговорил высоким, напевающим голосом: «Приветствую вас, ярл Рёгнвальд». Харальд был поражён безупречным произношением и едва заметным акцентом. Евнух прочистил горло, иронически выразив свои слова, и его глаза заговорщически сверкнули. «Мы оба приветствуем вас. По крайней мере, я уверен, что августейший посол приветствовал бы вас, если бы не был так занят тем, что игнорировал вас».

«Грегори, — предложил ярл Рёгнвальд, — я хочу познакомить тебя с Харальдом Нордбриктом. Прошу тебя обращаться с ним так же, как с моим сыном. Ты увидишь, что он отличается от большинства молодых людей нашего народа. У него есть особая страсть, — ярл Рёгнвальд ударил себя в грудь, — сильный, но нежный. Он пишет стихи». Ярл потрепал длинные шелковистые волосы Харальда. «Иногда мы говорим, что наши скальды «пьют эль Одина». Что ж, сегодня вечером Харальд пил только эль».

«Поэт», — одобрительно сказал Грегори. «Тогда ему следует изучить Гомера».

Посол вытер рот, словно пытаясь удалить какую-то грязь, и резко обратился к Грегори на плавном, бесконечно замысловатом греческом языке. Его комментарии продолжались несколько минут. Грегори время от времени уважительно кивал.

«Ярл Рёгнвальд, иногда говорят, что в нашем правительстве человек возвышается благодаря накоплению слов», – сказал Григорий, когда посол закончил. Маленький евнух с трудом подавил улыбку. «Конечно, это неправда. Если бы это было так, наш августейший посол уже взошёл бы на императорский престол. Он сказал вот что. Во-первых, я не должен обмениваться с вами, «северными варварами », пустыми любезностями. Простите, но, боюсь, вам придётся привыкнуть к этому термину. Что ещё важнее, документы на весь флот из четырёхсот восьмидесяти шести кораблей теперь в порядке. Ничто не препятствует нашему отплытию. Если, конечно, августейший посол не решит произнести речь, приветствующую наше путешествие».

Ярл Рёгнвальд сдержал смех, предположив, что посол будет только рад обидеться. «Ты видел Хакона? Я не хочу ждать до утра, чтобы поговорить с ним».

Грегори иронично поднял бровь. «Боюсь, я увидел больше манглавитов, чем надеялся».

«Манглавит?» — спросил Харальд.

«Хакон Огнеглазый носит официальный титул Манглавита. Он символически расчищает путь Императору во время официальных процессий», — сказал Григорий. «Это исключительная честь». Он не стал добавлять, что для варвара это особенно исключительная честь и пугающее свидетельство огромной, зловещей власти покровителя Хакона, Мара Хунродарсона.

Григорий повёл ярла и Харальда к варяжскому лагерю. Казалось, все пятьсот бравых молодых воинов собрались лихой толпой вокруг какой-то центральной достопримечательности. Харальд неохотно последовал за ярлом в их ряды; хотя он был выше и шире всех, за исключением немногих, он чувствовал, что его трусость — физический недостаток, который они сразу же распознают и высмеют.

В центре толпы стояла обнажённая женщина, грубовато-румяная фермерская девушка с коротко стриженными рабскими волосами, крепкими тяжёлыми ягодицами и маленькой грудью с мальчишескими сосками. Она оцепенело смотрела на мужчину, восседающего на бочке с элем; он был огромен даже по скандинавским меркам. На нём была короткая лакированная золотая кольчуга, но ниже пояса он был обнажён; ноги его были настолько мускулистыми, что казались колоннами какого-то колоссального храма. Голова его была опущена на грудь, а длинные золотистые волосы скрывали лицо. Он прижимал руку к паху, словно был ранен. Харальд не сразу понял, что великан на самом деле гладит собственные гениталии, по-видимому, пытаясь вызвать эрекцию, чтобы публично проникнуть в несчастную рабыню. Затем Харальд заметил другую обнажённую рабыню, стройную девушку, которая одиноко сидела на песке; кровь была испачкана внутренней стороной её бёдер. Без сомнения, именно она стала причиной временной импотенции великана. Ещё несколько рабынь, связанных вместе и одетых в грубые шерстяные туники, стояли позади неё, с тревогой ожидая своей очереди.

Великан поднял взгляд. Его длинная золотистая борода была заплетена в десятки крошечных косичек и усыпана мерцающими золотыми блестками. Ярко различимые оранжевые крапинки в его голубых радужках стали его именем. Огненные глаза Хакона бешено метались, опасные, как оружие, и наконец остановились на ярле Рёгнвальде. Толстые, грубые губы Хакона раздвинулись, расплывшись в широкой, цвета слоновой кости, улыбке. «Ярл Рёгнвальд», — небрежно произнёс он. «Кажется, мой колчан временно пуст». Его голова снова опустилась, и он снова сосредоточился на своём вялом члене.

Ярл Рёгнвальд застыл от отвращения. Захватывать, владеть и торговать рабами на севере было приемлемо, но обращаться с ними, особенно таким образом, было возмутительно. Но на Днепре его ждало достаточно неприятностей, и он не мог позволить себе ссору с предводителем пятисот самых способных воинов, находившихся под его общим командованием. «Я поговорю с Хаконом утром», — устало сказал он Харальду.