«Как нам туда попасть?» — резко спросил Джоаннес. Если бы это было не так, как сообщалось, голова Топотерета встречала бы завтрашних просителей у ворот Чалк.

«Сюда, Орфанотрофус». Топотеретес направил факел в пустой свод склада. Тяжёлые, искажённые тени мерцали по кирпичным ребрам. Пол был покрыт толстым слоем земли. Небольшое животное пробежало рядом со стеной.

«Лестница была покрыта свежесрубленными досками и слоем земли для маскировки», — сказал топотеретес. Он воткнул свечу в тёмную дыру в полу. Древние, обветшалые ступени были очищены и отремонтированы наспех уложенным кирпичом и раствором. Иоанн спустился следом за топотеретес, преодолев всего пятнадцать ступенек.

Пол внизу был твёрдой землёй, почти как обожжённая глина. Топотеретес снова поднял факел. Челюсти Иоанниса сжались, плечи заныли. Это была старая цистерна, вероятно, одно из первых водохранилищ Города, давно забытая, осушенная, с остатками ила, слежавшегося и высохшего на полу. Раствор осыпался со многих тонких, похожих на плиты кирпичей, использованных для строительства сводов, оставив поверхность кладки неровной, как старые зубы. Под сводами были сложены тысячи копий.

Иоаннис схватил одно из копий, осмотрел древко, отбросил его в сторону и осмотрел другое. Как такое возможно? Как этот рак мог существовать в теле, которое он знал так же хорошо, как и своё собственное, и при этом не давать ему осознать симптомы? Нет. Он знал. И он отрицал собственное знание об этой болезни, об этой чуме.

«Кто виноват?» — спросил он топотеретов, и его вопрос звучал скорее удивленно, чем требовательно.

«Мы сейчас допрашиваем несколько человек, Орфанотрофус. Уверен, к завтрашнему дню у нас будут для вас имена».

Имена. Четверо, пятеро, дюжина изуродованных несчастных, рыдающих в своих последних признаниях. Бессмысленно. Это была работа многих. Хорошо организованная и, учитывая их средства, хорошо финансируемая. В этом была суть. Ярость – направленная, направленная, устремлённая в неопределённое будущее. И он не был к ней готов.

«Спасибо, Топотеретес». Йоханнес чувствовал усталость в ногах, снова поднимаясь в ночь. Он знал, он колебался, он откладывал, он надеялся вопреки всему. Скоро будет слишком поздно. Что нужно было сделать, то нужно было сделать.

«Комес!» — прогремел Йоаннес, выйдя на улицу. — «Я хочу, чтобы ты передал мне сообщение. Сегодня вечером!»

«В целом, замечательно». Майкл Калафатес поднял кубок в знак того, что со сцены только что сошла актриса, изображавшая Афродиту. «Её тонкость была поразительной, не правда ли, дядя?»

«Возможно, я нахожусь в лучшем положении, чем вы, чтобы оценить ее тонкость или ее отсутствие», — сказал Константин.

«А... да», — в волнении Михаэль забыл, что у его дяди-евнуха совсем иной взгляд на женскую анатомию. Он наклонил кубок в сторону Харальда. «Что ж, по тонкости трудно превзойти выступление нашего Манглавита, который сегодня вечером развлекал трёх женщин, с которыми он... хорошо знаком, и всех за одним столом. Демонстрация и мужества, и тонкости».

«Его мужество ещё не испытано. Ему всё равно придётся подняться туда, хотя бы для того, чтобы извиниться». Мар указал на женскую галерею на антресолях, окружающих театр; сзади была открытая зона отдыха, а по бокам тянулись ряды занавешенных кабинок.

«Мучительная дилемма…» — Майкл оборвал себя. — «Неужели божественное соревнование, свидетелями которого мы только что стали, вызвало гнев ответственных властей? Посмотрите на мрачное выражение лица этого офицера Бдительных. Думаю, он направляется к нам».

«Комес», — сказал Мар, уточнив титул мужчины. «Надеюсь, он не принёс новости об очередной военной катастрофе».

«Надеюсь, он скажет мне, что мои офицеры взбунтовались, а мои люди ворвались в арсенал Манганы», — пробормотал Харальд с некой искренней надеждой.

«Гетерарх, Манглавит». Комес поклонился своим начальникам и повернулся к Михаилу. «Вы — Михаил Калафат?» Михаил кивнул, и комес вручил ему запечатанную бумагу, поклонился и протиснулся сквозь толпу.

Майкл опознал печать, прежде чем сломать её. «Мой дядя. Орфанотрофус Иоаннис», — сказал он, внезапно протрезвев. Он прочитал послание и снова свернул его, прежде чем заговорить. «Он хочет видеть меня, как только утром откроются ворота дворца».

Харальд заметил взгляды, которыми обменялись дядя и племянник, и понял, что Мар был прав насчёт них. Михил Калафат и его дядя Константин действительно были интересными людьми.

«Кажется, ты получаешь сигнал», — сказал Михаэль Харальду. Он кивнул в сторону ящиков на антресоли, и к нему тут же вернулось беззаботное выражение лица, словно он сожалел о своей оплошности.

Харальд поднял взгляд на ряд занавешенных кабинок, разделённых колоннами, увенчанными безумными капителями с лиственным орнаментом; драпировки были сделаны из гобеленов, сотканных под звериные шкуры – деталь, вызвавшая немало одобрительных отзывов у более изысканных посетителей. Занавески четвёртой кабинки слегка раздвинулись, и оттуда выглянула Анна. Она поманила его взмахом пальца.

Анна ждала в нише между кабинками. Небольшая гирлянда масляных ламп, похожих на флаконы, висела вдоль стены и освещала её лицо насыщенным, почти серебристым сиянием. Анна взяла Харальда за руки и сложила свои сонные, густые, тёмные ресницы. «Мария — моя самая дорогая подруга». Слеза оставила серебристую дорожку на щеке Анны.

Она обняла Харальда и прижалась лицом к его груди. «Я люблю тебя», — сказала она. «Но её я люблю больше».

Он погладил ее мягкую шею. «Я люблю тебя. Я хочу взять тебя сегодня вечером...» Он не договорил, понимая, что, хотя это и было правдой, теперь он хочет лишь позлить Марию.

«Я ещё не готова», — сказала Анна. «Возможно, позже, когда у меня будет больше… опыта». Она посмотрела на него и улыбнулась. «Даниэлис был прав. Я ещё не женщина».

Харальд прижал её к себе. «Ты женщина», — прошептал он ей.

Анна потерлась о него носом, а затем мягко оттолкнула. «Мария просила меня кое-что тебе передать».

Харальд покачал головой. «Я не буду с ней разговаривать, пока она не ответит на один мой вопрос». Он стиснул зубы. «Однажды она упомянула мне одну птицу. Я должен узнать, полностью ли эта птица чёрная, как ворон, или её оперение алого оттенка».

Анна незаметно подняла брови, повернулась и открыла узкую дверь будки. Она отсутствовала лишь мгновение. Сердце Харальда забилось, его жизнь снова висела на волоске, когда она снова столкнулась с ним. Анна пожала плечами. «Она говорит, что у этой птицы перья, как у ворона».

Харальд почувствовал одновременно облегчение и печаль; теперь он никогда не сможет по-настоящему возненавидеть её. Анна подняла руку, склонила его голову и поцеловала, сама испытывая одновременно облегчение и печаль. На мгновение Харальд подумал, как это часто случалось с ним и в более длительной перспективе, не питает ли Анна тайного страха перед своим светловолосым кавалером, не является ли он, возможно, риском, которым она себя дразнит.

«Она все еще любит тебя», — сказала Анна, а затем повернулась, побежала к концу ниши и, танцуя, спустилась по лестнице.

Глаза Марии ждали его, когда он вошёл в кабинку, где пылало синее пламя. Руки Марии были скрещены на груди. Обнажённая кожа была словно белый мрамор в белом солнечном свете. Её сексуальность, казалось, меняла саму атмосферу комнаты, наполняя её густым, обволакивающим, медовым напитком.

«Однажды я хотела убить тебя». В её голосе слышалась странная отстранённость прорицательницы. «В Гекате. Нож… он не твой. Я взяла его не для своей защиты».

Харальд испытал лишь лёгкое удивление. Он и так это знал; тогда, пьяный от неё, он не хотел думать о том, что означал нож, а позже это уже не имело значения.

«Во второй раз я полюбил тебя, и это было ради неё. Чтобы ты убил ради неё. Не ради её мужа. Орфанотрофуса Иоанна. Прости, что не смог провести различие яснее. Мы были в отчаянии, но слишком осторожны. Мы не хотели называть его имени, пока ты не согласился. Наша Мать окружена шпионами».

Каждое слово было холодным камнем, который Харальду приходилось изрыгать. «Если бы я понимал, что речь идёт о служении нашей Матери и Риму, а не о любви, существующей лишь на словах, затерянных в ночи, то я мог бы с тобой поспорить. У меня было что-то, что я в безумии своём считал реальным, но обнаружил, что это пустое. У тебя было нечто настоящее – твоя любовь к императрице, и всё же, высмеяв меня, ты осквернил эту любовь. Моё безумие – яд, разъедающий лишь мою грудь. Твоё безумие – яд, просачивающийся в мир и всё портящий».

Со сцены доносилась музыка лиры. Публика ахнула, услышав откровение в пантомиме. Грудь Марии поднималась и опускалась в лёгком, неровном ритме. «Да». Её глаза ни на что не дрогнули, ничего не отрицая. «Да. Я ещё больший глупец. Я предала тебя, и я предала себя».

«Лжец. Ты в это не веришь».

«Я теперь сказал тебе всю правду...»

«Я ничего о тебе не знаю».

Слабый румянец залил её грудь. «Я ничего о тебе не знаю, человек с Руси». Её подбородок вздернулся. «Ты любил дюжину женщин с тех пор, как обнял меня. Ты рыдаешь перед каждой из них, что они тоже злоупотребляли твоей любовью?»

«И до меня ты, без сомнения, любила не одну дюжину. И каждая ли из них заслужила твое слёзное раскаяние?»

Левое запястье Марии, согнутое над правым локтем, начало слегка подергиваться. «Я ничего не прошу у тебя сегодня вечером. Даже прощения».

«Но ты же просил меня выслушать твою исповедь. Неужели у вас, римлян, недостаточно жрецов, чтобы позаботиться об этом?» Харальд порывисто шагнул к ней, развязал её руки и схватил за запястья. Это была ошибка; он чувствовал себя так, словно взял в руки раскалённое железо, и всё же какое-то совершенно собственное желание заставляло его держать его, пока его плоть не сгорит дотла. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы заговорить. «Возможно, у тебя есть другие нужды».

Она сопротивлялась мгновение, а затем вцепилась в его одежду, её губы дико скривились, обнажив зубы. «Да, Манглавит, — выплюнула она, — в этом ты… превосходишь меня. Из дюжины моих, ты, безусловно, лучший. Ты один сводишь меня с ума». Её голос был чудовищно насмешливым, и всё же Харальд уловил, что она также насмехается над некоей правдой, которую ей было слишком болезненно не признать. «Сделай меня снова своей шлюхой, Манглавит!» — сердито пропела она. «Сделай меня своей шлюхой!»

Харальд отпустил её. «Прости меня», — сказал он.

Впервые она опустила глаза. «Нет. Это я сделала любовь разменной монетой между нами. Или, может быть, я имею в виду палку, которой можно бить друг друга».

Защита Харальда снова ослабла. «Зачем ты хочешь напасть на меня?» — печально спросил он. «Чем я заслужил твоё... презрение?»

Толпа внизу разразилась хриплым смехом. Мария вздохнула и скрестила руки на груди. Она снова посмотрела прямо на Харальда. «Нет. Ты только нагнал на меня… страх». Зрители засмеялись ещё громче. Мария указала рукой в сторону шума; движение её руки и мерцание её платья были почти магическими. «Это не то место. Я хочу… объяснить. Понять самой». Она поджала губы. «У меня есть вилла в Азии, чуть выше Хрисополя. Туда можно добраться на пароме. Ты пойдёшь туда со мной? Не сегодня вечером. Завтра. При свете дня».

Харальд кивнул. Да. Внизу публика внезапно затихла, и тут, словно металлический удар грома, грянул цимбал.

«Сюда, сэр», — сказал Комес Экскубиторов.

Михаила Калафатеса охватило почти непреодолимое желание описать себя. Мраморные ступени Магнары сверкали, словно лёд, холодным солнечным утром, но его не приглашали подняться по ним к ожидающему великолепию Рима. Вместо этого его проводили вниз по боковому пандусу, который постепенно спускался, а затем, казалось, погружался прямо в недра земли серией крутых, плохо сохранившихся ступеней. Резкий спуск закончился длинным тёмным коридором, освещённым лишь изредка тусклыми лампами.

Пергамент. Вот этот запах. Затхлый, резкий, почти осязаемый. Комната за комнатой были полны документов; на полпути по коридору в одной из комнат работал человек, и его лампа освещала бесконечные стопки, сложенные слоями полки свёрнутых пергаментов. Сборник веков Рима, каждое древнее решение, каждый давно забытый акт – часть огромного накопления, на котором каждый последующий Владыка Всего Мира воздвигнет свой золотой трон. Люди умирали, и всё же здесь их деяния жили, хор голосов, делающий непобедимой, неоспоримой перед людьми и Богом волю одного человека.

Длинный коридор заканчивался простой деревянной дверью. Комес постучал и был встречен маленьким стареющим евнухом, который молча указал на другую дверь в конце тесной прихожей; большую часть пола комнаты занимали беспорядочные стопки и сваленные в кучу свёрнутые документы. Комес постучал во вторую дверь. За запечатанным порталом, казалось, рычал зверь. Комес открыл дверь и жестом пригласил Майкла войти.

Майкл моргнул. Комната без окон была залита светом от сурового, практичного канделябра, сделанного из цельной металлической полосы. Комната была вся в бумагах и пергаменте, и всё же ни один лист не был не на своём месте, стопки были безупречны, свёрнутые документы были уложены в простые деревянные коробки. Гладкие, побеленные стены не были отмечены никаким украшением, даже единственной иконой. Иоаннис сидел в кресле без спинки за простым деревянным письменным столом; лакированная поверхность местами облупилась. Его тяжёлые железные щипцы для пломб аккуратно лежали рядом с рядом свёрнутых и запечатанных посланий; стопка свинцовых заготовок для пломб тускло мерцала в маленькой деревянной шкатулке – обычная монета, которая обретёт силу жизни и смерти, как только челюсти Орфанотрофа Иоанниса отпечатают его отпечаток на металле.

«Племянник». Джоаннес протянул свои странные руки, подбоченившись. «Пожалуйста, садитесь». Его пальцы с лопатообразными кончиками, казалось, швыряли густой, пропитанный дымом воздух в сторону безспинки, обитого холстом кресла за спиной Майкла. «С вами всё хорошо». Странно, что Джоаннес ни разу не задал вопрос, а лишь попросил подтверждения.