«И, возможно, достаточно проницателен, чтобы понимать, что его дядя не вознаграждает его таланты в той мере, которой заслуживают его качества».

«Возможно. Однако нам следует обдумать этот вопрос, прежде чем действовать, а затем действовать очень осторожно».

Мар поджал губы. «Я боюсь, что мы не всегда сможем позволить себе роскошь быть осторожными. Жоаннес уже несколько недель не предпринимает никаких действий против нас. Ты же знаешь, что в лагере всегда тихо, когда утром должна состояться атака».

«Гетерарх! Манглавит! Уважаемые сановники!» — смуглое лицо Никифора Аргира сияло, как всегда, искренним излиянием нежности, умеренного опьянения и неукротимого эгоизма. Он провел двух норманнов в главный обеденный зал — миниатюрный дворец, украшенный роскошной резьбой колонн из каристосского мрамора с изумрудным оттенком; высокий кессонный потолок был расписан небесно-голубой краской.

«Я настаиваю, чтобы вы присоединились к нам!» — прогремел Аргирус. Он подвёл норманнов к большому столу, установленному в апсиде в конце комнаты. Стол был заставлен кубками из тонкого стекла, серебра и полированного камня, серебряными тарелками и утварью, а также растерзанными останками молочного поросёнка.

«Кажется, ты уже поел», — сухо сказал Мар.

«Господа. Сановники. Уважаемые коллеги!» Четырнадцать или пятнадцать гостей за столом продолжали рвать куски свинины, спорить и кричать в потолок. Харальд узнал комеса императорского флота, который облизывал пальцы с видом серьёзной и сосредоточенной, двух сенаторов и генуэзского адмирала, который, как говорили, содержал сарацинскую любовницу в городском доме всего в двух кварталах от дворца Харальда. Невысокий мужчина поднял свою огромную голову с пропитанной вином белой скатерти и медленно наклонил её, оценивая вновь прибывших остекленевшими серыми глазами. Логофет Симпонуса, заметил Харальд, чиновник, ответственный за финансовое управление Константинополя. «Они тоже сегодня пьют в Студионе», – подумал Харальд. «Спал бы и Логофет, – подумал он, – если бы слышал проклятия, которые головорезы Студиона рычали в свои кубки?»

Аргирус обнял Харальда и ни к кому конкретно не обращался. «Я дал нашему достойному Манглавиту его первую работу, когда он появился среди нас. Можно сказать, он усвоил уроки у ног господина. Моё имя означает «серебро», но когда я прикасаюсь к человеку, он превращается в золото!» Аргирус постучал Харальда по массивному плечу, словно ожидая, что оно зазвенит, как золотая статуя. «Я горжусь им; он последовал моему совету и стал соперником Креза. Конечно, я был великодушен, когда обращался с ним, и единственной благодарностью, о которой я просил, было то, чтобы он помнил своего наставника, Никифора Аргира!»

Слуги быстро расчистили и накрыли места, прежде чем Мар и Харальд успели сбежать от Никифора Аргира. Они сели и оглядели зал. В связи с мораторием на императорские банкеты, действовавшим из-за болезни императора, Аргир собрал половину императорского двора. Казалось, всем нравилось относительное отсутствие приличий; из-за шума Харальду и Мару приходилось повышать голос, чтобы поддерживать обычный разговор.

«Давайте откажемся от ужина и попросим слуг принести нам десерт». Мар слащаво улыбнулся и оглядел комнату. «Куратор Магнары здесь, так что, полагаю, его жена сопровождает его, чтобы должным образом продемонстрировать их взаимную неверность». Харальд с интересом отметил это, поскольку он спал с женой куратора, Даниэлис, полдюжины раз. «И я не вижу великого домоправителя Вардаса Далассену – он, без сомнения, дома, ломает руки над своими депешами – так что можно предположить, что Анна, вероятно, пришла».

Харальд кивнул и подал знак слуге. Поначалу его ошеломил протокол императорского двора, который сильно отличался от того, что практиковался в более либеральных частных домах, таких как дом Аргируса, или в известной своей вседозволенностью среде, такой как Антиохия. Среди сановников считалось постыдным, когда женщины обедали рядом с мужчинами; вместо этого они обедали в отдельной комнате. Но когда подали десерт, женщин пригласили присоединиться к мужчинам.

При дворе удушающий протокол ограничивал этот контакт формальностями. Здесь же общение часто выходило за рамки приличия – отсюда и популярность предприятия Аргируса.

Женщины уже начали просачиваться в обеденный зал, обычно группами по два-три человека. Время от времени какой-нибудь мужчина вставал и приглашал даму сесть; она могла принять приглашение или сделать вид, что не заметила его (даже если отчаянный кавалер махал руками перед её лицом, словно обезумевшая птица), и ждать более подходящего случая. Харальду нравился этот ритуал флирта, кивки, жесты, поднятые брови, тонкие фразы и зачастую довольно сложные стратегии, которые вырабатывали участники.

Харальд почувствовал, что кто-то стоит у его плеча. Он повернулся и тут же поднялся. «Анна», — сказал он и низко поклонился.

Анна пристально посмотрела на него своими пронзительными агатовыми глазами и кивнула. Слуга принёс ей стул. Они с Маром поздоровались, прежде чем она села.

С каждой неделей она становится всё прекраснее, подумал Харальд. Цвет её лица всё ещё был свежим, девственным, щёки и губы ярко румянились. Но глаза стали тяжелее, темнее, чувственнее, а полные женские груди теперь возвышались на фоне тёмно-синего скарамангиума. «Ты утомишь Эроса своими делами сегодня вечером», — сказал он ей. «Ты самая прекрасная женщина здесь».

Она легко положила свою руку на его руку. «Сегодня вечером я надеюсь отправить Эроса только к одной груди».

Мар театрально кашлянул и дёрнул головой вправо. Харальд пожалел, что у него нет заклинания волшебника, которое превратило бы его в муху. Но было слишком поздно. Она его увидела.

Даниэлис, жена куратора Магнары, прохаживалась между столами, вытянув длинную, лебединую шею, расслабленно держа пальцы в слегка приподнятом положении, словно она держала в руках какой-то хрупкий, невидимый предмет. Её муж, сановник, ответственный не только за организацию, но и за финансирование всех официальных дипломатических приёмов во дворце Магнара, сидел за несколько столов от неё и уже, соблюдая приличия, положил голову на колени актрисы, считавшейся любовницей знаменитого игрока в поло. Это обстоятельство едва ли дискредитировало Даниэлис – гораздо унизительнее было получить приглашение от собственного мужа. Но поскольку Харальд, её общепризнанный любовник, тоже был занят, она оказалась в неловком положении. Как и он.

Мар стоял с величественным выражением лица, его взгляд ждал встречи с Даниэлис. Она посмотрела на него, и вся комната на мгновение затихла. Затем она подняла острую тёмную бровь в жесте, который был одновременно почти неуловимо изящным и дико эротичным. Когда Даниэлис подошла к своему месту рядом с Маром, Харальд благодарно кивнул ему.

Харальд видел, как в бою у мужчин, даже у берсерков, глаза были более миролюбивыми, чем у Анны, когда она увидела, что её соперница сидит всего в нескольких шагах от неё. Даниэлис наклонилась вперёд и слегка склонила голову в сторону Харальда. У неё были большие серо-голубые глаза, которые резко контрастировали с тёмными волосами, и длинный, точёный нос, который, казалось, слегка опускал её лицо, придавая её красоте нотку грусти, которая так нравилась Харальду. «Манглавита», — сказала она своим сдержанным, почти успокаивающим голосом. «Анна».

«Госпожа», – произнесла Анна, словно палач, обращаясь к заказчику. Она положила руку на бедро Харальда. Но Харальд не мог не думать о Даниэлис. В отличие от большинства светских дам, которые теперь носили только длинное, похожее на платье платье из скарамангиума, подражая своей императрице, Даниэлис упорно носила и далматик – короткую тунику без рукавов, и паллиум – длинную, похожую на шаль одежду с вырезом для головы – поверх мантии, покрывавшую её до подбородка, – покрывало из сияющего узорчатого шёлка. Но, развязав его, Даниэлис настаивала, чтобы Харальд исполнял роль её «жеребца»; он так и не понял, какая роль ей самой нравится больше – кобылы или всадницы без седла.

Анна прижалась грудью к руке Харальда. Анна, подумал он, несмотря на свои сверкающие глаза и деловитые руки, была полной противоположностью Даниэлису. Анна потеряла девственность где-то по дороге в Антиохию, очевидно, из-за какого-то неуклюжего развратника, который сделал её жизнь мучительной. Она всё ещё была настороже, поэтому Харальд не стал её давить. Они дважды оставались одни в его покоях и просто бодрствовали, разговаривая, изредка ласкаясь, почти до самого петухов, когда он приказал страже и экипажу отвезти её домой. Она очень хорошо учила его греческому, и он был счастлив.

«Анна, ты слышала о новой драме?» — спросил Даниэлис, когда слуги вынесли на серебряных тарелках пирожки с начинкой в форме маленьких церквей.

«Нет. О, понятно, вы, кажется, перепутали жанры. Это мим, или, скорее, комедия в форме мима».

«Да. Думаю, ты права. Как мудро с твоей стороны это знать». Даниелис глубоко вонзила вилку в свою маленькую булочку-церковку. «Содержимое считается неприличным. Мне сказали, что актриса снимет плащ и обнажит грудь, подражая Афродите».

«Нет. Она снимет свой плащ и предстанет перед нами совершенно обнаженной, как показывали нам древние в своих статуях».

Даниэлис резко и быстро вздохнула, выражая шок. Ха, подумал Харальд, когда Даниэлис голая, как Афродита, она ахает, как почтовая лошадь. «Анна, — спросила Даниэлис, — как ты думаешь, это зрелище разожжёт страсти присутствующих господ? Как было бы отвратительно, если бы это подражание Афродите побудило наших кавалеров подражать Гефесту».

«Но, госпожа», – сказала Анна, и её зрачки стали как иголки, – «Гефест был хромым мужем Афродиты, обманутым воинственным и, в общем, более желанным Аресом. Разве мы не видим этого подражания прямо здесь, ещё до того, как появилась наша Афродита?»

Мар подавился пирожным. Ноздри Даниэлис раздулись, а под ухом вздулась вена. «В самом деле», — сказала Даниэлис, и её голос не дрогнул под обвинительным звоном и оскорблением. «У нас есть и другие подражатели. Я уверена, что среди нас есть и Афина».

Ногти Анны впились в руку Харальда. Афина была богиней-девственницей. «Но где?» — голос Анны слегка дрожал. «Девушка вряд ли осмелилась бы войти в эту компанию. Возможно, ошибка в вашем понимании — в терминологии. Если бы я, например, назвал женщину, которая растрачивает своё... имущество, расточительницей — а, возможно, некоторые назвали бы её ещё хуже, — я бы не был прав, считая женщину, которая лишь разумно распределяет свои средства, скупой».

Мар и Харальд обменялись беспомощными взглядами. «И я бы не стал рассматривать женщину…» Даниэлис осеклась, поняв, что её голос повышается, и разговор вокруг резко стих. Она посмотрела прямо перед собой и подняла подбородок. Анна горячо дышала Харальду в ухо. «Сегодня вечером я хочу подражать Афродите», — прошептала она скорее с гневом, чем с желанием. Харальд удивился, почему вдруг услышал звон серебра и стекла. Из дальнего конца комнаты донесся общий вздох. Анна повернула голову и невольно вздохнула: «Мария».

Холодный нож пронзил Харальда от груди до живота. Он не мог повернуть голову. Не мог же он быть единственным, кто не обернулся.

Сначала он её не узнал. Её волосы, небрежно заплетённые в косы, блестели в свете канделябров и были просто уложены вокруг головы, подобно античным статуям, и увенчаны лентой из живых цветов, сотканной с почти гобеленовой сложностью. Лицо её было без косметики, но глаза были настолько глубокого лазурного цвета, что даже издали казалось, будто они накрашены какой-то очень концентрированной краской.

Но именно её наряд заставил всех замолчать. Вместо скарамангиума на ней было длинное, свободное платье, опять же очень похожее на те, что изображены на статуях. Скреплённое маленькой золотой застёжкой на каждом плече, мерцающее белое платье едва прикрывало её грудь и, казалось, оставляло открытой половину верхней части тела; изящная, но гордая скульптура её обнажённой шеи и рук была столь же поразительна, как любая, увековеченная в мраморе. Когда она шла, ткань дразнила зрителей, на мгновение облегая контуры её груди или бёдер, словно ещё одна кожа, затем спадала сложными складками, открывая проблески обнажённой груди. Словно к ним шла богиня, обнажённая, если не считать радужного облака, в которое она окутывалась.

Каждый мужчина, который был волен выбрать её, встал, скорее в знак почтения, чем приглашения. Гомеровские гимны разнеслись в благоговейной тишине. «Елена, дочь Зевса…», «Она бросила вызов Афродите Златой…» Спокойная, почти ничего не замечая, Мария направилась к апсиде в конце зала.

Харальд оцепенел. Он любил так много после неё, держал так много нежных грудей и раздвигал так много белых ног. Почему они все ничего не сделали, чтобы облегчить этот момент? Она всё ещё могла задушить его лёгкие. Она стояла позади него, её присутствие было таким сильным, что, казалось, сковывало его конечности.

«Богиня Рима вернулась! Добро пожаловать, драгоценный свет, мы, смертные, молим о малейшем мгновении твоей благодати!» Никифор Аргир указал на кресло, которое уже ждало её. «У тебя нет выбора. Я закрою это заведение, разберу его на части и утоплю кирпичи и камни в западном море, если ты сядешь рядом с кем-то, кроме своего скромного хозяина!»

Мария рассмеялась, словно падая жидким серебром, и опустилась, словно снег. Она сидела двумя стульями ниже и напротив Харальда. Он видел её лицо, не глядя, даже пробовал её плоть на вкус. Она кивнула, сначала Анне, затем Даниэлису, Мару, и наконец её взгляд, словно раскалённое клеймо, пронзил его сердце. Они не останавливались, не отвлекались, лишь неслись вперёд, словно синяя буря, не осознавая разрушений, которые она оставила после себя.

Анна нежно положила руку на плечо Харальда и прошептала ему на ухо: «Ты все еще любишь ее».

Огромный вороной конь боролся с поводьями. Иоаннис крикнул Комесу Императорских Бдительных, чтобы тот взял удила. Жеребец дёрнул головой, дрыгнул боками и успокоился. Иоаннис быстро спешился. Топотереты, пославшие за ним, ждали снаружи заброшенного склада, держа в каждой руке по пылающей свече. «Орфанотрофус», — сказал он, кланяясь.