«Необычайно», – подумал Халльдор. Несмотря на своё убеждение, что никогда не следует давать женщине знать, что она доставила ему необычное удовольствие, он застонал от удовольствия. Он бы и вправду снова пообедал в этом доме.

Она выпрямилась и позволила ему взять её грудь в рот. Её таз содрогнулся и скривился. «Теперь ты хочешь своих женщин из Туле?» — поддразнила она, продолжая икающим смехом. «В Туле так холодно. А здесь так жарко. Я могу ходить голой весь день, если хочешь».

«О-о-о, — подумал Халльдор, — неужели я наконец-то встретил противника, равного мне по мастерству? Фрейя! Сучка! Эта женщина способна заставить дом трястись. У меня стучат зубы!»

Халлдор сначала не понял, что именно пронзило окулус высоко над бассейном. Оно с грохотом ударилось о воду, забарахталось, а затем прыгнуло к нему. Увидев серебристый блеск, он понял, что это нож. Он попытался сбросить возлюбленную, но она сжала его с особенной силой, и боль пронзила пах. Он почувствовал жжение в левой груди и нырнул под воду. Вода тут же покраснела. «Жив я или умру, – подумал он с характерной ясностью, – никто этому не поверит». Она всё ещё держала его, видимо, думая, что это игра; затем её глаза открылись, она увидела кровь и отпустила его. Где же нож! Он увидел, как туника развевается в воде, удаляясь от него, и понял, что убийца пришёл за своей хозяйкой, а не за ним. Нож с ужасающим металлическим блеском сверкнул сквозь пар и поднялся над её обнажённой белой грудью. Халлдор не смог до него дотянуться, но плеснул водой в лицо убийцы, и нож на мгновение замер в воздухе. Халлдор прыгнул, словно дельфин. Мужчина был силён, но недостаточно. На мгновение нож полоснул, словно серебристая рыбка, у самой поверхности. Вода над головой мужчины запузырилась, и он обмяк.

Халльдор бросил тело на плитки и обнял женщину. Она немного поплакала, а затем поцеловала его, улыбаясь сквозь слёзы. «Кто хочет… убить тебя?» — спросил он. «Твой муж?»

— Нет. Он рад, что у меня есть любовники, потому что это освобождает его от обязанности, которую он считает... — Она в тревоге оборвала себя.

Халльдор с тошнотворным изумлением посмотрел на лохань. Ещё двое убийц… где же этот нож?! Сквозь быстро рассеивающийся пар он узнал Харальда и Мара.

«Халльдор!» — крикнул Харальд, прыгнул в воду и обнял друга. Мар на мгновение исчез.

«Что случилось?» — спросил Харальд.

Халльдор небрежно указал на разбитый окулус в куполе. «Потрясающий прыжок. По какой-то причине ему захотелось убить эту прекрасную даму». Дама улыбнулась Харальду, явно не беспокоясь ни о недавней опасности, ни о своей нынешней наготе.

Мар вернулась вместе с Флауэр и подвела её к телу. «Это тот человек, которого я видела», — тут же сказала она.

Харальд покачал головой и начал восстанавливать странную цепочку событий, строя теории вслух. «Итак, Йоаннес узнаёт, что Халльдор собирается посетить дом этой дамы – весь двор знал об этом уже несколько дней – и посылает своего человека Габраса – моего камергера, Никитаса Габраса, – чтобы организовать убийство. Но убийца намеревается убить даму. Зачем?» Он задавал этот вопрос и себе, и Мару.

Мар мрачно сжал губы. «Потому что так устроен римский разум. И именно так действует наш орфанотроф Иоаннис. Эта высокопоставленная дама убита, а обвиняемый, явный нападавший, – Комис Халлдор Сноррасон из Средней Гетерии. Иоаннис принуждает Харальда к поступку, используя скандал своего товарища. Или, возможно, у него более масштабная цель. Я полагаю, что, несмотря на временное усиление вашего отряда, в долгосрочной перспективе его интерес – полностью уничтожить Варяжскую гвардию, чтобы ни один император не мог пользоваться той безопасностью, которую мы обеспечиваем. Как вам хорошо известно, при дворе есть несколько фракций, в первую очередь динаты, которые разделяют эту цель. Они будут только рады использовать этот скандал, чтобы сократить численность как Средней, так и Великой Гетерии. Если Иоаннис нападёт на вас или кого-то из ваших людей, он подаст сигнал о своих намерениях и вызовет ваше справедливое возмездие. Таким образом, он вынудит вас защищаться от возмущения окружающих. То, что дама мертва, не имеет значения. Для Джоанны любое предательство мыслимо, а любая невинная жизнь — лишь выгодна.

Харальд снова взглянул на лицо убийцы, затем окинул взглядом лица живых, одно за другим. Нелепо, что Мар устроил такую сложную драму, включая нападение на себя, чтобы выдвинуть столь косвенную точку зрения. А Габрас был определённо связан с Йоаннесом. Это было не то доказательство, которого он ожидал, что делало его ещё более убедительным. Да, Йоаннес был его врагом, врагом гораздо более коварным и безжалостным, чем он мог себе представить всего несколько часов назад. И хотя это всё ещё не делало Мара его другом, он осознал ещё одну важную истину. Чтобы сражаться с этим демоном-монахом Йоаннесом, ему понадобится Мар так же сильно, как Мару нужен он сам.

Дама протянула руку и коснулась руки Харальда, на её лице отразилось беспокойство. «С нами всё в порядке», — сказала она. «Мы не пострадали». Она одарила Мара и Флауэр прекрасной улыбкой и посмотрела на них. «Раз уж вы все здесь, почему бы вам не остаться?»

Комес из хазарской стражи посмотрел на список и нахмурился. «Уверен, тут какая-то ошибка, Манглавит. Твоего имени здесь нет». Комес поднял взгляд и сочувственно пожал плечами. «Я мог бы послать человека в офис Орфанотрофуса и выяснить причину. Скорее всего, они всё ещё работают. Как я уже сказал, уверен, у вас не возникнет никаких проблем».

«Я ценю твоё предложение, Комес, — сказал Харальд, — но не беспокойся об этом. Мои дела могут подождать». Харальд вежливо кивнул, повернулся и спустился по ступеням, ведущим к массивным бронзовым дверям Императорского Гинекея. Он чувствовал одновременно облегчение и стыд: облегчение от того, что хазарская стража у входа в Гинекей не смогла его впустить — лишь немногим избранным из списка Йоханнеса теперь разрешалось посещать женские покои Императора, — и стыд за то, что он вообще пытался увидеть Марию.

Он бесцельно бродил по террасным садам под Ипподромом. Сияющая в лунном свете и усыпанная лампами, замысловатая архитектура дворцового комплекса открывала геометрию, скрытую ослепительной полихромией дня. Сегодня вечером он снова бросил вызов судьбе и решил встретиться с Марией, чтобы выяснить, имела ли она в виду Иоанна или Императора, от чьего имени задала свой смертельный вопрос и имела ли его жизнь хоть какое-то значение. Но теперь судьба согласилась с тем, что разум всегда говорил ему: забыть её. Не имело значения, использовала ли она хитрость любви, чтобы убить хорошего человека или злого. По крайней мере, когда речь шла о любви. Он вспомнил слова Мара прошлой ночью о «римском разуме». До тех пор он не до конца понимал сложность – и жестокость – этого разума, и теперь знал, что, если он хочет уйти отсюда, сохранив свою жизнь и жизни своих поручителей, ему нужно предвидеть и в какой-то мере усвоить этот запутанный образ мышления. Но любить с римским умом невозможно. Сердце не может носить вуали, не может принять одно как средство для достижения другого. Он, по крайней мере, признался ей, что таит в своей груди тайну. Она носила маску с самого начала. И он ненавидел её за это так же сильно, как когда-то думал, что любит её.

Он остановился у одного из маленьких прудов, окруженных деревьями и окаймленных каменными скамьями. Он сел и наблюдал, как рыбы бесшумно скользят по своим жемчужным владениям, их оранжевая чешуя тускло-золотистая в лунном свете. Что-то в слабом фосфоре воды заставило его вспомнить Норвегию, как он стоит высоко над Тронхейм-фьордом, а вода под ним – словно глыба отполированного лазурита; дальше на западе – продуваемая ветром сине-зеленая гладь открытого моря, усеянная серебряной стружкой заходящего солнца. Норвегия. Теперь у него было богатство, у него было преданное ядро армии. Возвращайтесь домой. И все же, с этой же мыслью он понял, что не сможет этого сделать. По крайней мере, он сильно сомневался, что душа его клятвопреступника, Асбьёрна Ингварсона, действительно отомщена. Но теперь к нему взывали и другие души. Студио. Образы этих несчастных набросились на него, словно бесстрашные крысы, готовые растерзать их изможденную плоть. Он не мог справиться с этими образами. Он не мог и оставить их позади.

Насекомое зарябило воду, и несколько рыб в ответ выскочили на поверхность. Уничтожить Иоанна: Харальд понял, что не сможет помочь исцелить Рим или начать успокаивать свою собственную мятущуюся душу, не добившись этого. А чтобы уничтожить Иоанна, ему нужно было думать римским умом. Для начала ему нужен был Мар. Не вынужденное, неохотное, мальчишеское сотрудничество с Маром, а трудное, но необходимое партнерство с союзником, которому он не мог доверять. Да, он примет Мара; он примет дьявола, чтобы убить зверя в темном сердце Рима. И когда Иоанн будет уничтожен, возможно, он и Мар смогут расстаться товарищами, и, возможно, им придется попросить Одина сделать выбор между ними. И если это окажется так, лучший способ научиться побеждать человека в поединке — стать его вторым.

Он не мог заснуть; его мысли лихорадочно терзала поставленная перед ним цель. Он пошёл тем же путём, что и Мар прошлой ночью, и вышел на любопытный пейзаж у подножия Ипподрома. Всё было очень похоже на предыдущую ночь: цирковые животные и печальные, безвкусные артисты, палатки хиромантов и прорицателей. Но сегодня вечером его не сопровождал грозный Гетирарх, и народ вышел ему навстречу. «Сарациноубийца!» «Манглавит!» Мальчишки подбежали, коснулись его плаща и поспешили прочь. Двое сгорбленных стариков торопливо шли рядом с ним, не смея поднять глаз, довольствуясь молчаливым разговором. Проститутка слегка провела пальцами по его рукаву, наклонила голову и приподняла бровь; она была темноволосой, очень бледной и ещё достаточно молодой, чтобы считаться красивой, и по какой-то причине он был тронут ею. Но он пошел дальше, на мгновение задумавшись, что действительно дойдет до Студиона и поприветствует там людей.

К нему на деревянной тележке подкатили туловище и голову маленького мальчика. Харальд посмотрел в карие глаза этого полубестелесного бродяги; они пугали своей ненасытной, почти дикой потребностью, и всё же их честность тронула Харальда сильнее, чем мольба в глазах оленя. Он полез в кошелёк и дал мальчику серебряную номисмату; внезапно в глазах мальчика засияла душераздирающая невинность. Словно по волшебству, появилась дюжина мальчиков. Харальд быстро раздал оставшиеся монеты, наконец подняв пустой кошелёк, чтобы показать, что у него больше нет. Мальчики исчезли, ссорясь между собой.

Харальд помнил дорогу, переулок за рядом деревянных зданий. Зачем он сюда идёт? – мельком подумал он. Но он знал. Мария оставила его сердце раненым и замкнутым, но тело – жаждущим и ищущим. Сексуальность Города Императриц принадлежала не только ей; она лишь начала его соблазнение, но не завершила его. И каждая женщина, которую он с этого момента будет держать в своих объятиях, будет ответом на предательство Марии, отрицанием капризов судьбы, низводящим её в конце концов до анонимности воспоминаний о плоти, и только. Он вышел из переулка и увидел прямо перед собой большой, свежеоштукатуренный фасад. Он подошёл к тёмной деревянной двери и постучал. Смотровая решётка отъехала в сторону. Ему пришлось немного подождать, и он подумывал уйти. Но тут загрохотали замки, и возничий Анателлон буквально взорвался ему в лицо.

«Харальд Нордбрикт! Почтенный Манглавит и Убийца Сарацинов!» — Анателлон сжал руки Харальда в своих твёрдых, как камень, кулаках. «Вы оказываете нам честь, господин! Пожалуйста, пожалуйста, входите!» Анателлон, провожая Харальда внутрь, хихикнул в своей обычной, любопытной и добродушной манере. «Вам даже не нужно говорить мне, почтенный господин. Вы пришли за моей девушкой Алан».

«Мне всё равно, кто здесь виноват. Об этом следовало рассказать мне. Мы с манглавитом должны были уладить этот вопрос между собой». Мар хлопнул ладонями по письменному столу. Он посмотрел на центуриона Торвальда Остенсона, а затем обратился к стоявшему рядом с ним варягу в форме: «Вам повезло, что никто серьёзно не пострадал. Но мне нужно наложить какое-то наказание, потому что я просто не могу позволить, чтобы люди из Большой Этерии ссорились с людьми из Средней Этерии. Я собираюсь заточить вас на две недели и оштрафовать на пять серебряных номисмат. А товарищам передайте, что наказания за будущие нарушения будут значительно строже. Мы здесь не для того, чтобы сводить личные обиды». Мар жестом указал Остенсону, чтобы варяг вышел.

Когда варяг ушел, Остенсон снова закрыл дверь и посмотрел на Мара. На его румяном лице отражалось искреннее удивление фермерского парня. «Могу ли я говорить, гетерарх?»

«Я не назначил тебя центурионом, потому что считал тебя дураком. Валяй».

«Гетерарх, это был совсем незначительный инцидент, произошедший за пределами дворца. Несколько варягов из Средней и Великой Гетерии пили в одном и том же трактире, и один из людей Манглавита соблазнил его шлюху, показав золото из кошелька. И дело было не только в шлюхе. Мужчины недовольны тем, что члены Средней Гетерии в большинстве случаев богаче их».

«Я это знаю, центурион. Именно поэтому я хочу убедиться, что любые существующие сейчас чувства недоброжелательности не усугубятся».

Остенсон всё ещё выглядел изумлённым. «Гетерарх, я не понимаю, как нам будет выгодно позволить Средней Гетерии и Манглавиту претендовать на такую важность».

«Мы работаем со Средней Гетерией над общей целью. Как только мои планы будут завершены, я подробно объясню их вам, и вы поймёте. А пока мне нужна гармония между двумя подразделениями Варяжской гвардии, и я поручаю вам эту задачу. Я сам буду тесно сотрудничать с манглавитом Харальдом Нордбриктом».

«Гетерарх». Остенсон помолчал, а затем решил проверить пределы своих отношений с командиром. «Гетерарх, когда эта общая цель будет достигнута, не будет ли опасно так усиливать Харальда Нордбрикта? Он и так герой в городе. Куда ни глянь, не услышишь его имени. Убийца Сарацинов. Убийца Сарацинов. Думаю, он может стать тебе опасным соперником, а ты лишь подталкиваешь его к возвышению».