«Ваша честь, вы превосходите судьбу благодеяниями, которые ваше невообразимо величественное и благородное присутствие способно даровать тем, кто рожден жизнью от малейшего отражённого луча вашего сияющего существа…» Белка замолчала. Гетерарх исчез в дверном проёме, подобно Архангелу, возносящемуся к небесному воинству. Богородица. Богородица.

Белка сжала украденный кошелёк так, словно в нём была его чудесным образом спасённая жизнь. Полезная информация, радостно подумала она про себя. Ценность полезной информации безгранична.

«Что ты сказал Габрасу?» — спросил Мар.

«Что ты будешь муштровать меня на ночных дежурствах вокруг Хрисотриклина и Трихонха», — ответил Харальд.

«Хорошо. Ты начинаешь думать как римлянин. Теперь, если ему скажут – а я уверен, что скажут – если ему скажут, что нас видели вместе, он не обратит на это никакого внимания».

Харальд смотрел вниз с террасных склонов, поднимавшихся к массивному, украшенному колоннадой склону Ипподрома. Внизу мерцали огни огромного дворцового комплекса; отражения от пёстрого мрамора превращали замысловатый архитектурный узор в ослепительное, многоцветное сияние. Это было невыносимо прекрасно. И невыносимо больно было думать, что Мария спит здесь; он отчётливо видел ярко освещённые портики Гинекея, императорских женских покоев. Он чувствовал её дыхание рядом с собой, словно лёгкий ветерок, её чуть влажное тепло. Ещё больнее ему было думать, что она могла бы использовать его ради правого дела; легче было представить её лишённой какой-либо искупительной добродетели. С какой-то извращённой надеждой он желал, чтобы «доказательство» Мара о заговоре Иоанна оказалось таким же фальшивым, как и её любовь. Затем он даст Мар последнюю битву, которая пробудит всех старых богов, дремавших в этом городе, и умрет, проклиная ее за предательство.

«Я бы мог наслаждаться этим видом, пока последний дракон не взмахнет крыльями», – сказал Мар, заворожённо глядя на мерцающую ночную мозаику. «И всё же здесь всегда нужно быть начеку, чтобы не опьянеть от этой красоты». Мар покачал головой. «Ты знаешь песни Гомера и другие сказания о Троянской войне?» Харальд кивнул. «Елена. В такие моменты я думаю о ней. Слишком много красоты. Когда красоты слишком много, мужчины готовы на всё, чтобы обладать ею, чтобы чувствовать, что она извивается в их объятиях одна. Иногда я думаю, что это верно и для этого города, и для той славы, которую он может предложить людям». Он посмотрел на Харальда. «Ты думал о Марии?»

«Я... да».

«Ты любил звёзды. Я завидую тебе. И мне тебя жаль», — Мар похлопал Харальда по спине. «Нам пора».

Сад с аккуратными рядами кустарников, подстриженных на зиму, и затхлыми фонтанами заканчивался у Триклиния, редко используемого церемониального зала, примыкающего к Ипподрому. Харальд последовал за Маром через главный зал, пространство настолько огромное, что трескучая масляная лампа Мара не могла осветить ни стены, ни потолок. Шаги двух норманнов отдавались зловещим эхом, словно они были великанами, подавленными обиталищем еще более могущественных титанов. Наконец, рельефные орлы на бронзовых дверях замерцали и материализовались; Мар снял с пояса ключ и отпер их. Они вошли в галерею, которая резко сужалась в проход, достаточно широкий лишь для трех человек в ряд. Затем еще одна бронзовая дверь, гораздо меньше. Галерея поворачивала туда-сюда. Еще больше дверей, лязгающих, как гром, в темноте узких проходов. Вверх по ступенькам. Вниз. Наконец они достигли большого круглого зала. Винтовая лестница с мраморными балюстрадами уходила во тьму. «Ложа императора наверху», — сказал Мар, указывая лампой. Мар повернулся к стене. Плавный изгиб гипса был расписан цветочными фресками; квадратную деревянную панель, скрытую переплетающимися расписными виноградными лозами, невозможно было разглядеть, пока Мар не отодвинул её в сторону и не пролез в отверстие.

Харальд последовал за ними, скользя на животе дюжину локтей. Подвал вывел их в ещё одну галерею, похожую на лабиринт. Наконец они остановились у железной двери с полосами; после некоторых усилий с замком Мар наконец приоткрыл скрипучую дверь. Широкая сводчатая галерея вела к каменным перилам высотой по пояс. Мар перепрыгнул через баррикаду.

Ночь казалась почти блестящей; пронизывающий холодный ветер гнал облака на юго-восток, открывая небо, усеянное бриллиантами. Ипподром был совершенно мрачен, но возвышающиеся обелиски и колонны, тянущиеся вдоль центральной спины, резко выделялись на фоне бесчисленных рядов сидений; вдоль портика, венчавшего огромный стадион, стояли сотни статуй, словно безмолвные свидетели.

Мар рысью пробежала по твёрдому песку к другой арке, забаррикадированной каменными перилами. Эта галерея заканчивалась лестницей, ведущей вниз на два этажа. Музыка и голоса нарастали по мере того, как норманны спускались. На площадке у подножия лестницы ждала старая старуха. Она быстро обернулась. «Гадание», – прокричала она. «Я угадаю вас обоих за одну монету». Она окинула двух великанов слезящимися, изредка фокусирующимися глазами и облизнула беззубые губы. «Когда я была красавицей, я брала двух таких, как вы, когда хотела». Она запрокинула голову и каркнула. «Вы заплатили, и вы вернулись следующей ночью! Вы оба!» Старуха подползла к ним на коленях. «Разве я вас не знаю, господа? Конечно! Конечно! Белокурые. Сыны Болгароубийцы. У вас есть золото, я знаю. Болгаробойца дал вам по монете за каждый принесенный нос. Мясники. — Она подползла ближе, её взгляд внезапно стал острым. — Я угадаю время, мои прекрасные мясники. Тогда берите её! Шлюха ваша; она раздвинет ноги и примет всех. — Старуха непристойно ударила её крошечным, похожим на орех кулачком. — Я вас знаю, ребята. — Её голова поникла, и она пробормотала что-то невнятное. Мар бросил монету к её ногам.

Под южным концом ипподрома раскинулся безвкусный, беспорядочный лабиринт конюшен, лачуг, постоялых дворов, публичных домов и небольших доходных домов, освещённых таким количеством пылающих свечей, что дым висел над районом, словно туман. Везде, где виднелась улица среди плотно застроенных зданий, можно было увидеть снующих и шумящих людей; также можно было увидеть маленькие фигурки, устроившиеся в окнах и на балконах. «У города-императрицы много лиц», — сказал Мар. «Вам будет интересно это».

Мар шел по главной улице, которая петляла и загибалась. Мужчины в коротких туниках, одни несли на спинах мешки с кормом, другие управляли ослами, проносились по перекресткам, направляясь по пыльным проселочным дорогам к конюшням Ипподрома. Мимо проехала телега с двумя огромными полосатыми кошками в клетках, за ними бежали десятки грязных босых детей, которые пели песню. Возле перекрестка стояла женщина на руках; ее туника спала, оставив нижние конечности полностью открытыми. Мужчина бросил монету на тротуар под ее головой, и она широко расставила ноги. Различные гадалки были повсюду, сидя на коврах или укрываясь под расписными палатками. Прорицатель, старик с сальными седыми волосами, поманил их с одной стороны улицы; хиромантка, молодая, с красивыми черными волосами и большим шрамом, который разделял ее подбородок, помахала с другой стороны: «Гетерарх!» - крикнула она; Мар кивнул и пошёл дальше. Мимо них пробежал безносый человек с маленькой собачкой в костюме под мышкой.

Мар свернул налево. Карлик под руководством трёх хорошеньких, печальных девушек в чистых белых туниках запел; большая толпа присоединилась к хорам, и монеты посыпались на грязную улицу перед пронзительными маленькими певчими птичками. После поворота направо улица упиралась в скопление деревянных зданий, втиснутых вокруг многоквартирного дома с обветшалым, увитым виноградной лозой фасадом. «Большой мужчина, большой, большой мужчина...» Грубовато-соблазнительный женский голос доносился с неглубокого крыльца перед одним из деревянных зданий. Мар проигнорировал бестелесное приглашение и скользнул в переулок рядом с кирпичным многоквартирным домом. Наконец они остановились у толстой деревянной двери в задней части большого, недавно оштукатуренного трёхэтажного здания. Смотровая решётка в двери отъехала в сторону от стука Мара. Дверь открылась. Внутри оказалась кладовая, от которой пахло острым рыбным соусом и мукой. Ещё одна дверь, и они вышли на свет.

«Гетерарх!» — невысокий лысый человек в сверкающей синей шёлковой тунике обнял Мара за плечи. Его кривые зубы блеснули в открытой улыбке. У него была коротко стриженная тёмная жесткая борода. «Добро пожаловать! Добро пожаловать!»

Мар повернулся к Харальду: «Это возничий Анателлон. Он выиграл семь скачек на ипподроме. Император Константин приказал сделать ему бронзовый бюст».

«Конечно, император также отлил бронзовую статую моего лучшего коня в полный рост!» — сказал Анателлон. Он широко раскинул руки и издал странно высокий смешок. Он посмотрел на Харальда. «И ты не нуждаешься в представлении, Хар-эльд, истребитель сарацинов и сельджуков, а ныне манглавит Рима». Анателлон развел руки; его предплечья были толстыми, как передние ноги лося, и такими твёрдыми, что казались высеченными из мрамора. Сжав руки Харальда, Анателлон внезапно поднял руки над головой. «Так ты его надвое разрубил!» — воскликнул он, опуская руки вниз мощным движением. Он хихикнул. «Мне это нравится!»

Харальд огляделся. Они стояли в светлой прихожей рядом с тяжёлой деревянной винтовой лестницей. Из просторной комнаты доносились лирическая музыка и легкомысленные голоса; Харальд видел лишь проблески яркого шёлка за деревянной ширмой, украшенной замысловатым лиственным узором. Анателлон повёл двух норманнов вверх по лестнице в тускло освещённый коридор, каждые полдюжины локтей которого были перемежены занавешенными проёмами. Мимо них, словно призрак, прошла женщина с лицом прекрасным и бледным, как фарфоровая маска, её белые руки и ноги и пышная грудь словно светились под прозрачным одеянием. Её блестящие тёмные волосы были завиты по придворной моде и усыпаны драгоценными камнями. «Она – аланка», – прошептал Анателлон своим гостям. «Слишком хороша для этого места. Я не отдам её кому попало, даже если они смогут заплатить за неё цену». У меня уже есть несколько высокопоставленных господ, которые хотят взять её во дворец и сделать из неё леди. — Он подмигнул Харальду. — Ты мог бы себе её позволить.

Коридор заканчивался двустворчатыми бронзовыми дверями с гравированными изображениями четырёх вздыбленных коней. Двери раздвинулись, и молодой евнух с милым ангельским личиком склонился. Главным предметом мебели в комнате была большая кровать с балдахином. Анателлон указал на три кресла без спинок с шёлковыми подушками и толстыми подлокотниками из слоновой кости. Евнух быстро принёс вино; он подавал стеклянные бокалы с чрезмерно вычурными жестами, невольно пародируя изысканную элегантность императорских камергеров. Мар кивнул головой в сторону евнуха, и Анателлон кивнул. Юноша вышел из комнаты и закрыл за собой двери.

«Я не рассказал Манглавиту Харальду никаких подробностей, потому что хотел услышать эту историю сам», — сказал Мар Анателлону. «Что именно ты видел?»

Анателлон наклонился вперёд и напряг мускулистые предплечья. «Три ночи назад ко мне пришёл мужчина и сел внизу. Я сразу узнал в нём Никиту Габраса...»

«Что?» — выпалил Харальд. «Не мой ли камергер, Никитас Габрас?»

«Поверьте мне, Манглавит, для человека моего дела было бы крайне вредно не знать в лицо людей, принадлежащих Орфанотрофусу Иоанну». Мар кивнул, по-видимому, ручаясь за надёжность Анателлона. «В любом случае, я взял себе за правило не спускать глаз с Габраса. Похоже, безуспешно. Он выпил несколько чашек, затем позвал девушку. Он пробыл с ней не больше четверти часа. Потом он ушёл, но, выходя, прошёл мимо человека, который всю ночь просидел в одиночестве, из тех, кто находит меланхолию на дне чашки. В общем, я очень внимательно наблюдал за Габрасом, и, проходя мимо этого человека, он прижал правую руку к боку вот так, — Анателлон уронил руку прямо на пол, — и показал три пальца вот так. Жест, который не заметишь, если не будешь чего-то искать. В общем, Габрас уходит, а этот парень остаётся и пьёт ещё часа два, наверное. Затем он зовет ту же девушку, с которой был Габрас, и, ну, вы должны услышать это от нее».

Анателлон встал и раздвинул двери; он коротко переговорил с евнухом, ожидавшим в зале. К тому времени, как он вернулся на своё место, в комнату вошла молодая женщина. Она была ненамного выше девочки, но с хорошо развитой грудью и бёдрами; у неё были пухлые, чувственные губы и лёгкий загар на коже.

«Расскажи этим преосвященствам, что случилось, Цветок».

«Да». Флауэр посмотрела на ковёр; в её глазах был лёгкий зелёный оттенок. Волнистые волосы, усеянные светло- и тёмно-каштановыми прядями, свободно спадали ей на плечи. «Видите ли, я собиралась отвести этого мужчину в другую кабинку, к Дарье, потому что предыдущий гость потревожил мою». Флауэр сделала комичное движение руками, показывая, что «гостья», по-видимому, вырвало. «Этот мужчина настоял, чтобы я отвела его в мою кабинку. Третью кабинку справа». Флауэр пожала плечами. «Почему бы и нет? Я решила. Мужчины делают странные запросы. Итак. Я убрала грязное постельное бельё, и он откинулся на голом матрасе. Я начала раздеваться так, как большинство мужчин считают провокационным, когда он велел мне отвернуться. Итак. Я раздевалась и обнаружила его всё ещё полностью одетым, с рукой, засунутой под матрас. «Отвернись», – быстро сказал он. «Скромность велит мне просить тебя отвернуться, пока я не привыкну к своей наготе». Флауэр прищурилась. «Что? Я никогда раньше этого не слышала. Всё это становится более любопытным, чем я могу вынести. Итак. Я сделала вид, что прячу глаза, но на самом деле смотрела на него сквозь волосы, вот так, и, подглядывая, увидела, как он снова полез под матрас, и на этот раз я поняла причину его скромности. Из-под матраса он чудесным образом извлёк большой толстый кошелёк. Я видела, как он провисает под тяжестью монет. Он спрятал его под одеждой, которую затем снял. Затем, конечно же, он пригласил меня присоединиться к нему и продолжил, как и положено мужчине».