«Евнух Иоанн скоро обретёт достаточно власти, чтобы короновать императором носильщика с пристани и посадить его на императорский трон в качестве своего преемника. И когда он обретёт эту власть, ни один мужчина или женщина в Риме, включая нашего отца, и даже нашу пурпурнорождённую мать, не будут в безопасности. Вот почему мы должны объединить усилия, чтобы противостоять ему».

Харальд смотрел вниз, на жёсткий зимний газон, прислушиваясь к двум голосам, ни одному из которых он не мог доверять. Возможно ли, что яростная любовь Йоханнеса была вызвана его собственной силой, силой, которую он лишь сейчас видел воплощенной в своём брате? И если Мар прав, то преступление Марии заключалось лишь в том, что она использовала его, чтобы победить чудовищное зло. Но мог ли он доверять Мару?

«Я не прошу тебя верить мне на слово», — сказал Мар, обращая внимание на молчаливость Харальда. «Тебе не нужно верить, что человек, которого я убил сегодня ночью, был шпионом Йоханнеса. Я могу доказать, что Йоханнес уже выступил против тебя с куда более злобными намерениями».

«Зачем ему выступать против меня, если, как вы говорите, я уже его игрушка?»

«Он намерен сделать из тебя гораздо более податливый инструмент. Как я уже сказал, я могу предоставить тебе доказательства. Ты рисковал жизнью, вступая со мной в переговоры сегодня вечером. Если ты встретишься со мной завтра вечером в Хрисотриклине, ты больше ничем не будешь рисковать».

Харальд кивнул. Его люди доживут до своих домов; он проживёт ещё хотя бы день. Это было гораздо больше, чем он ожидал, отправляясь в эту снежную ночь.

Коренастый, темноглазый человечек никогда не знал своего настоящего имени, но, сколько он себя помнил, его народ – его народ, живший в печально известных Студийских трущобах, – называл его Белкой, и для него Белка была его именем и его сущностью: быстрым, стремительным, способным залезть куда угодно. И, возможно, он был немного эксцентричным, потому что в беличьем деле человек не мог позволить себе выработать узнаваемые шаблоны поведения. Белка стояла у входа на огромную, украшенную колоннадой, террасную площадь, называемую Августеон. Он без благоговения или интереса смотрел мимо огромной кирпичной колонны, возвышавшейся в центре площади, возвышая огромную бронзовую конную статую какого-то давно умершего императора, позеленевшую от старости, застывшую в вечной гордыне, с огромной правой рукой, указывающей на восток, и левой, держащей глобус, символизирующий всю Землю. Белке было всё равно, что этим императором был Юстиниан, который полтысячелетия назад правил империей, даже большей, чем та, что основал великий Болгаробойца, империей на трёх континентах, простирающейся от Персии до Геракловых столпов, от Альп до дальних берегов Нила. Белке не хотелось знать, что Кодекс Юстиниана установил законы, которые определят его судьбу, если он когда-либо оступится в своих трудах. Ему даже было всё равно, что Юстиниан построил единственный объект внимания Белки – величественные серебряные купола Святой Софии, огромного храма к северо-востоку от Августеона. Сегодня сверкающие купола были такими же тусклыми, как серое, поросшее мхом небо. Белка обернул крашеный шерстяной плащ вокруг туловища, размышляя про себя, что, вероятно, сегодня ему удалось бы попасть на территорию дворца, не показывая стражникам свою тунику из самого дешёвого, экспортного сирийского шёлка – униформу низшего секретаря в канцелярии сакеллария. Тем не менее, лучше быть готовым к любым неожиданностям: если не быть готовым к неожиданностям в этом деле, то вскоре можно будет весьма болезненно лишиться инструментов своего ремесла.

Белка неторопливо пересекла площадь, огибая кучку адвокатов, обсуждавших дело перед массивными мраморными колоннами здания Сената; какая-то чушь о «церковном каноне, утверждающем приоритет в деле, где обычные, а не светские установления...» Белка подавила желание плюнуть под ноги адвокатам. Они были болтунами, которые несут народу ничего, кроме дурного, это уж точно. Лицо Белки просветлело, когда он увидел, как хазарские стражники входят в северный выход Августеона. Значит, донесения о возвращении всемогущего Императора верны. Полезная информация, сказал себе Белка, удовлетворённо качая головой. Ценность полезной информации безгранична.

К тому времени, как Белка добралась до выхода из Августеона, хазарская стража уже выстроилась кордоном, блокировав аркаду, ведущую с площади в сады и атриум у западного конца Святой Софии. Публике вход воспрещен, но даже мелкие императорские чиновники могут быть допущены наблюдать за императором во время его двухнедельного шествия к церкви. Белка плотно закуталась в плащ поверх туники и достал зелёную веточку мирта, как сделал бы любой подхалим-придворный, чтобы отметить мимолётное появление своего высокомерного отца. Белка благоговейно прижала мирт к груди, и хазары прошли мимо него, не удостоив его даже взглядом.

Предвкушение Белки нахлынуло, словно сытая чайка, когда он вошел во двор, окруженный кипарисами, перед Святой Софией. Белокурые варвары- головорезы уже стояли по стойке смирно вдоль дороги. Но где же толпа сановников, подхалимов и чиновников, которые обычно собирались с веточками, цветами и венками, чтобы приветствовать и восхвалять своего напыщенного Самодержца по пути в церковь? Белка насчитала: наверное, сорок или пятьдесят придворных вдоль всей тропы, и у каждого из них было по крайней мере два светловолосых зверя, чтобы присматривать за ним. Инстинкт Белки подсказывал ему отдохнуть остаток дня, но более сильный импульс гнал его вперед.

Выбирайте место хорошенько, напомнил себе Белка, ведь при отсутствии толпы, способной скрыть ваши передвижения, у вас будет только одна возможность. Вот. Примерно в четырёх шагах справа от дородного мужчины в зелёном шёлковом пальто с меховым воротником. Белка подошла прямо к краю мраморной дорожки и заняла своё место. Он смиренно поклонился дородному мужчине слева, быстро заметив с удивлением, что раскормленный Великий Какой-Нибудь не может даже застёгнуть застёжки своего пальто на своём обтянутом шёлком животе; богато украшенный серебряный пояс мужчины торчал, словно металлическая лента на пухлой бочке с рыбным соусом. Затем Белка ещё смиренно поклонилась возвышающемуся перед ним светловолосому чудовищу, даже не смея поднять глаз от позолоченного кожаного килта и начищенного до блеска золотого нагрудника Варяжской гвардии. «Представьте себе это на своей шее», – содрогнулся он, глядя на огромное лезвие топора, прижатое к позолоченной груди нечеловечески толстыми предплечьями. Это зрелище заставляло человека задуматься о том, чтобы принять постриг и вести дела только во имя Вседержителя. Но если бы Белка могла заниматься своим ремеслом на виду у этого зверя, какую историю он мог бы рассказать своим коллегам в «Посохе Дьявола».

Что? Белка с изумлением смотрела на приближающихся всадников. Верно, конные варяги, а за ними – император на белом жеребце в золото-алой попоне. Но вместо величавой рыси они неслись вскачь, словно спасаясь от Последней Трубы. А где же привычная процессия: барабаны, флейты, толпа придворных впереди со свечами в руках, распевающих какую-то тарабарщину? Что-то здесь было очень странное; явно не время для каких-то замысловатых трюков. Но бегство сейчас, безусловно, вызовет подозрения, и эта беспрецедентно резкая процессия могла даже сыграть Белке на руку.

Мимо прогрохотали первые ряды варягов, а за ними – демон всех них, Гетерарх, с дьявольски синими глазами, устремлёнными вперёд; прямо за Гетерархом ехал Его Величество. Белка дико взмахнула веточкой и крикнула: «Поклонитесь! Солнечные лучи на нас!» Всё ещё высоко держа мирт и стремительно, словно следуя за атакующей процессией, Белка направилась прямо к дородному чиновнику. Нужно идеально рассчитать время, поспешно напомнил он себе.

Уннххх! Дородный чиновник захрипел, словно весь западный ветер вырвался у него из живота. Белка обхватила одной рукой плечо чиновника, чтобы не упасть, а другой продолжила заниматься своими делами. «Я опозорился, о, ваша честь!» — взмолилась Белка, уже завершив свой труд. «Это моя безудержная любовь к нашему Святому Отцу, если позволите мне просить прощения у того, кто, безусловно, уступает только солнцу, что встаёт перед нами, чтобы мы могли жить каждый день! О, ваша честь, простите меня, хотя бы ради моей души и потому, что ваше христианское милосердие, несомненно, превосходит другие ваши бесчисленные добродетели!»

«Уходи, маленькое... существо», — злобно прорычал чиновник, — «прежде чем я попрошу этих господ проводить тебя в Нумеру, где твоя бессмысленная жизнь пройдет без дальнейших опасностей для тех, кто достоин по праву окружать Императорское Достоинство! Уходи, отказывайся!»

Белка поклонилась и начала медленно, небрежно отступать, чтобы не вызывать подозрений; кошелек чиновника уже был надежно упрятан в объемных складках его плохо сидящей туники. Отличная работа! — ликующе подумал самый ловкий срезчик кошельков Студиона. — А у жирного гуся кошелек такой же тяжелый, как у Иуды! Но что теперь? Императорская процессия остановилась, и варяги соскакивали с коней. Богородица! Разве сам Император не упал с коня? Да, он действительно был на земле, и — Белка не могла поверить своим глазам — звуки, исходящие из горла Его Величества! Что! Один из головорезов-варваров мчался прямо на него, и, когда Белка отчаянно огляделась, он увидел, как они с грохотом несутся, словно разбежавшиеся быки, окружая всех остальных свидетелей. Они были плевок шлюхи; Они могли бы зашить этих сановников в свиные брюха и бросить их в Босфор, но не Белку!

Ветер шумел в ушах Белки, когда она мчалась через сад. Если бы ей удалось добраться до леса вокруг Святой Ирины, меньшей церкви к северу от Святой Софии, она смогла бы перепрыгнуть через стену и затеряться среди складов за военно-морскими верфями. Страх лихорадочно бил его ногами, когда он мчался сквозь размытость серой, по-зимнему, листвы; он не оглядывался, пока не увидел стену кладбища к северу от Святой Ирины. Проклятье! Варвар всё ещё гнался за ним, настигая с каждым неуклюжим шагом. Белка подпрыгнула, вытягиваясь всем телом, скрючившись пальцами. Его сильные, ловкие руки перекинули его компактное тело через стену.

Земля за стеной ушла вниз, и Белка упала дальше, чем он себе представлял. Нет! Что-то щёлкнуло, и боль заставила его содрогнуться. Он вскочил на ноги и побежал прочь от усыпанного щебнем основания стены к огромному кирпичному зданию ближайшего склада; до него было всего двадцать шагов, но каждый шаг был невыносимым. Если бы только он мог найти дверь, проход. Он оглянулся. Варвар спустился со стены, как большая кошка. О, Богородица, заступись за меня, ибо я никогда не знал даже утешения сиротского приюта, и я сделал то, что должен был сделать, лишь украв достаточно, чтобы есть и, возможно, иметь какие-то мелкие роскоши, и хотя я блудил, я никогда, умоляю тебя, никогда не отнимал чужую жизнь, о, Богородица!

Белка увидела маленькую дверь, едва заметную в конце восточной стены здания. Он заставил себя бежать и нырнул в гостеприимную темноту. Запах плесени добавил тошноты к режущей боли в лодыжке. Повсюду были сложены мешки, затхлая мешковина, покрытая пылью. Он пополз, быстро зарывшись в обрушенную кучу. Что-то ударило его в лицо, и пыль попала в глаза. Ботинки. Мешки с походными сапогами для какой-то великой армии, которая никогда не была собрана. Затем Белка услышала, как кто-то вошел в склад, и поморщилась, затаив дыхание. Шаги затихали, останавливаясь, чтобы пнуть мешки. Он услышал, как рухнула целая стопка, затем другая. Ближе. Еще одна стопка рухнула, и пыль стала удушающей. Ботинок! Пыль! Рёбра Белки ударились о его живот, и он увидел яркие искры.

Белка вскочила на ноги, словно рука самого Дьявола подняла её. Пыль начала оседать. Из мрака выплыло лицо варвара . Хмурый взгляд Фортуны, подумала Белка, находя иронию в поражении. Синие глаза дьявола. Сам Гетерарх его загнал. Это может быть мучительная смерть, с грустью подумала Белка.

«Что ты видел?» — рявкнул светловолосый зверь на чистом греческом.

«Видишь? Гетерарх, я всего лишь жалкий вор, который...»

Нож Гетайрарха закрыл Белке левый глаз. «Если твои глаза настолько бесполезны, то, уверен, ты не будешь против их потерять», — прошептал скандинавский великан.

«Ну, ваша честь, я… если я могу себе позволить в присутствии столь внушающего благоговение высокопреосвященства, что я…»

«Что ты видел, кроличье дерьмо?»

«Я... э-э... я считаю, что кто-то отравил нашего Святого Отца, попытался украсть солнце с нашего неба и оставить нас обездоленными во тьме, которая...»

«Прикуси язык и слушай, портовая крыса».

«Конечно, поклонение».

«Его Императорское Величество болен. Более чем болен. Его мучают демоны, которые лишают его рассудка и скоро лишат его жизни. Возможно, это наказание Вседержителя». Гетерарх помолчал. «Знаете ли вы, что наш Император соблазнил вашу Мать?»

Белка быстро перекрестилась. Лишь одна женщина во всём мире была достойна его уважения, а точнее, его любви. Его пурпурнорождённая Мать. «Я слышала это, почтенная», — прошептала Белка хриплым, поистине смиренным голосом.

'Где вы живете?'

«Студион».

«Долгая прогулка. У тебя сломана лодыжка?»

Белка едва поверила своим ушам. Разве человек, которому собираются отрезать себе нос и выколоть глаза, будет волноваться, если ему придётся далеко идти? «Кажется, он сломан, ваше преосвященство».

«Сколько ты украл?»

Белка вытащила кошелёк из туники и передала его гетерарху. Мар поднял кошелёк и толкнул человека на кучу сапог. «Подожди здесь», – сказал он. «Через десять минут придёт человек и приведёт тебе осла, которого ты собираешься купить». Мар сунул руку в кошелёк и вытащил золотую монету. «Ты поедешь на своём новом осле обратно в Студию так же торжественно, как твой Христос въехал в Иерусалим». Мар бросил кошелёк с оставшимися монетами обратно Белке. «Когда приедешь туда, иди в свою гостиницу. Угости всех, кто готов тебя слушать, чашей вина. И расскажи им, что ты видел сегодня, так же, как я тебе рассказывал. Нужно ли говорить тебе, что моё имя не должно упоминаться?»