Никитас Габрас поднял крышку изысканно сусального золота и внимательно изучил печать на свёрнутом пергаменте. «Нет», – сказал он. Он открыл вторую шкатулку, на этот раз серебряную, с гравировкой, которая, с точки зрения Харальда (сидящего за письменным столом), напоминала сцену охоты. «Нет», – ещё более выразительно произнёс Габрас. Последняя шкатулка была покрыта синей эмалью с красными цветочными узорами. «Нет!» Евстратий, недавно назначенный камергером Харальда, повернулся к своему господину. Он едва заметно поднял серебряный поднос с тремя шкатулками и слегка поклонился. Харальд посмотрел на Габраса и приподнял свою нетронутую шрамом правую бровь. Габрас быстро провёл кончиком языка между губами и рефлекторно потянул за каждый длинный, отороченный серебром, шёлковый рукав своей туники, словно не был уверен, что одежда сидит как надо. «Эйдикос, ранг диспутора», — отрывисто сказал Габрас. «Актуарий, ранг протостратора. Веститор. Никто из них не имеет непосредственного влияния. Я отложу на неопределенный срок их настоятельные просьбы о встрече с манглавитом Харальдом Нордбриктом».

Харальд кивнул Григорию, показывая, что понимает греческий. Затем он кивнул Габрасу, который кивнул своей выпуклой головой, увитой длинными жидкими светлыми волосами, в сторону камергера Евстратия; стройный евнух повернулся и вышел за дверь любопытной, подпрыгивающей походкой. Харальд вяло восхвалял Одина и Христа за бесконечные отвлечения от своей новой должности, дома и славы, опиум подробностей, которые имели смысл лишь потому, что на мгновение затмевали боль и страх. Он сосредоточился на словах, на озадачивающей «римской системе титулов и званий». Эйдикос, диспутор, актуарий, веститоре, эйдикос, диспутор, актуарий… Слова снова и снова вертелись у него в голове, словно нелепая песенка, на мгновение сбивая с толку единственную мысль, которая, по сути, занимала его уже десять дней.

Она, конечно же, использовала его для столь отвратительной цели, что воспоминание об этих словах до сих пор пробирало его до костей: отрубить голову Императорскому Орлу. Он бежал от её постели, словно от демона во сне, надеясь, что ночь с ней была бестелесным видением, и её кошмарный финал будет таким же. Он не видел ни Марию, ни Императрицу полторы недели с тех пор, как они попытались сделать его орудием своей измены; к счастью, протокол уберег его в дороге, и с момента прибытия огромного каравана Императрицы в Константинополь ни одна из женщин не покидала Императорский Гинекей. Но какое безумие помешало ему отправиться к Иоанну сразу же по возвращении? Намерения двух валькирий были достаточно ясны: глава Имперского Орла – Император, и сколько раз Харальд слышал намёки на то, что эта Императрица уже убила одного мужа, а также слухи о том, что новый супруг пренебрег ею? И всё же он не мог обвинить Императрицу в подобном заговоре, не говоря уже о том, чтобы отправить Марию на неизбежный «допрос» в Неорионе. Теперь вполне вероятно, что заговор был раскрыт – иначе почему бы Император отсутствовал при возвращении жены, и почему две женщины были фактически пленницами в своих покоях? И как скоро две валькирии в шёлковых ножнах уличат его в том, как долго он скрывал их ужасные намерения? Он был безумен, пощадив Марию, пусть даже на мгновение, даже после целой вечности её соблазнения. Когда Император вернулся, Харальду оставалось лишь броситься перед милосердием Отца и молить о пощаде своих клятвопреступников. Но она обрекла его на смерть. И она знала это, когда вела его душу в глубины. Боль от её предательства была почти невыносимой. Каждое слово, каждая мысль давались с трудом.

«Манглавит», – сказал Габрас; он с тревогой взглянул на большие бронзовые водяные часы возле письменного стола Харальда. «Могу ли я предложить Евстратию сообщить вашему конюху, что одна из ваших лошадей оседлана? У вас назначена встреча в третьем часу, во дворце, с великим евнухом. Есть ли у вас предпочтения относительно коня или, может быть, только по цвету? И не могли бы вы…»

Снизу раздался крик. Габрас обернулся к двери и тревожно поджал губы. «Наверняка слуги не ссорятся, – отстранённо подумал Харальд. – Габрас уже наладил их работу так же слаженно, как шестеренки этих водяных часов». Крики поднялись по лестнице, слились в гневный хор, а через мгновение достигли своего пика. В размытии красок и какофонии звенящих доспехов в кабинет Харальда ввалился худой, краснолицый блондин в полном красно-золотом церемониальном облачении Великой Гетерии; он оттолкнул Евстратия и двух его помощников-евнухов, словно разъярённый медведь, сбрасывающий охотничьих собак. Почти безусый подбородок Габраса опустился. Харальд вскочил на ноги, ошеломлённый, не зная, защищаться или покорно подчиниться этому посланнику императорского правосудия.

«Манглавит Харальд», – извиняющимся тоном произнёс скандинав. Он не пытался приблизиться; вместо этого он откинул красный атласный плащ и разгладил его за бёдрами, обтянутыми кожаной килтой. Следующие его слова были на скандинавском с лёгким грубоватым исландским акцентом, но с безупречной дикцией человека, владеющего рунами не хуже скальда. «Я Торвальд Остенсон, центурион Великой Гетерии. Прошу вас не считать оскорблением то, как я к вам пришёл. Я просил о встрече с вами принятым образом, и ваш слуга, – он указал на Евстратия, который всё ещё сверлил скандинава маленькими чёрными глазками, – просто изложил свою просьбу вместе со всеми остальными, хотя и заверил его, что в этом деле на кону жизнь и смерть». Остенсон протянул ему небольшой свёрнутый и запечатанный документ. «Гетерарх Мар Хунродарсон просил меня убедиться, что вы прочитали и уничтожили это послание».

Харальд сломал печать и развернул бумагу. Послание было написано руническими символами, почерком, которого он раньше не видел. «Господин, — гласило оно, — прислушайтесь к предупреждению одного норманна другому. В этом доме вы подвергаетесь серьёзной опасности. Вы должны встретиться со мной сегодня вечером на Форуме Константина в седьмом часу. Я буду ждать вас у великой статуи. Убедитесь, что за вами не следят. От этого зависит ваша жизнь».

«Понял?» — спросил Остенсон, когда Харальд наконец оторвал взгляд от послания. Харальд кивнул, почти облегченный простотой такого финала. Если Мар в городе, значит, император вернулся, и его могучий меч уже занесен над головами предателей. Форум Константина должен был стать местом казни Харальда. Харальд мрачно посмотрел в проницательные, холодные голубые глаза Остенсона. «Неужели всё так просто?» — спросил он себя. Мар действует как агент императора или в своих собственных интересах?

Остенсон вынул бумагу из пальцев Харальда и посмотрел на кольцеобразный канделябр, заливавший комнату мягким золотистым светом; серое, зловещее небо, видневшееся сквозь три арочных окна, давало мало естественного освещения. Остенсон положил послание на один из очагов, затем переворачивал бумагу, пока она не сгорела дотла, превратившись в хрупкий, скрученный листок. Он смял горячий пепел в руках и позволил остаткам упасть на пол. Центурион низко поклонился Харальду и быстро обернулся. Прежде чем выйти из комнаты, он остановился и поймал взгляд Габраса. Габрас тут же отвернулся, повернулся к Харальду и натянул рукава.

«Я думала, ты больше никогда ко мне не придёшь», – сказала она ему, и он поцеловал слёзы на её щеках. «Я люблю тебя», – сказала она, и его нежность, словно тяжесть, давила на её измученное сердце, заставляя её думать. «Я любила тебя за любовь к ней», – очень медленно объясняла она, каждое слово вырывало фибру её сердца, – «но наша любовь была сильнее». Горе нахлынуло на неё, как волна, и она плакала до тех пор, пока ей не стало казаться, что она кричит под водой, не в силах заставить себя услышать, задыхаясь. Но он держал её и касался её волос, его пальцы гладили их, словно они были сделаны из света. Когда он вошёл в неё, свет разлился по её венам, и она выгнула шею и заплакала. Трудно было сказать, как долго они занимались любовью. Закончив, он приподнялся над ней, и свет из окна образовал ореол вокруг его золотистых волос. Он улыбнулся ей, затем слегка повернулся, и из его шеи хлынула кровь. Один раз, другой, а затем, струясь с каждым ударом пульса, стекая по его плечам и груди, она молча смотрела, как крошечные капельки бешено отскакивали от шелковых простыней, а когда она снова взглянула на его лицо, плоть отвалилась от него, гниющая у нее на глазах, а его голые белые зубы разошлись, и он рассмеялся. «Я умер», — буднично сказал он, смеясь после этих ужасных слов. «Ты убил меня».

«Прочь, прочь, о, злодейка», — пробормотала Зоя, обнимая голову Марии и смахивая слёзы, текущие по её щекам. Глаза Марии вздрогнули и широко распахнулись, сапфирово-синие на фоне её раскрасневшегося лица. «Ты провела всю жизнь на этом диване, доченька. Раскаяние, глубочайший… экстаз, а потом ужас, от которого меня пробрало холодом, словно смерть…» Зоя осеклась, вызвав в воображении образ, который ей совсем не хотелось видеть.

Мария вдруг вспомнила кошмар, от которого проснулась, и резко села. Она быстро осушила серебряный кубок, который оставила на маленьком столике из слоновой кости возле кушетки; она надеялась, что вино смоет во рту горький привкус страха и смерти. Она посмотрела на Зои. «Есть новости?»

Зоя кивнула, её голубые глаза были жаркими и неумолимыми, как летнее небо. « Я больше её не понимаю», – подумала Мария на мгновение, прежде чем её замечание поглотила общая тревога. «Он вернулся», – сказала Императрица.

«Значит, все кончено», — сказала Мария, хватаясь за свои обтянутые шелком плечи.

«Началось!» — резко сказала Зоя, и её кроваво-красные губы скривились в жестокой и хмурой ухмылке. «То, что ты не убедил своего Комиса Харальда убить за тебя, ещё не значит, что он предал наши намерения!»

«Нас сделали пленниками». Мария прижала руки к бёдрам. Кончики её пальцев дрожали.

«Относительное состояние», – сказала Зои; её взгляд метался по квартире, словно генерал, осматривающий поле боя. «Нам не разрешено выходить. В остальном мы свободны. Мы можем вызывать, кого пожелаем, и отправлять их обратно с чем пожелаем. Мой муж не желает видеть меня из-за собственной вины, которая явно превратилась в хроническую болезнь за время нашего отсутствия. Ему нет нужды усугублять эту вину или способствовать и без того шаткому наклону императорской диадемы на его голове, наказывая меня ещё сильнее». Зои рассекла воздух своей изящной рукой. «Полагаю, Харальд Комэс, или, скорее, Харальд Манглавит, как его теперь столь великодушно именуют, всё ещё обдумывает нашу просьбу».

Мария прижала подбородок к своей белоснежной шее, словно испуганный лебедь. «Я больше не попрошу его так близко танцевать со смертью, мама», — сказала она тихим девичьим голосом. «Ты не видела ужаса в его глазах, предательства, раны, ярости».

Зоя на мгновение задержала взгляд на Марии. «О, я прекрасно понимаю твои чувства», — язвительно сказала она. «Наша беда каким-то образом сделала этого великана из Туле таким же дорогим тебе, как маленький питомец. Надеюсь только, что ты не будешь осаждать меня слезами, когда я попытаюсь накинуть ему на шею свой ошейник». Зоя безжалостно прищурилась. «Думаю, твоего маленького питомца ещё можно спровоцировать на пожирание дворцовых паразитов».

«Но, матушка, — взмолилась Мария, — ты же слышала о почестях, которыми его осыпал Иоаннис. Богатство, дворец, слуги. Даже если раньше он не был собственностью Иоанниса, теперь он, несомненно, оплачен».

«Это лишь означает, что он в состоянии рассчитывать на гораздо большую заработную плату».

Угрожающий тон Зои заставил Марию замолчать. Воздух, казалось, стал тяжёлым и душным, словно наполненным смертоносными миазмами. Двустворчатые двери в дальнем конце комнаты раздвинулись, и Симеон поплыл к Императрице и Марии. «Прочь!» — прорычала Зои.

«Госпожа», — тихо произнес Симеон, не останавливаясь на своём неземном пути; слова, казалось, сами собой втягивали его в комнату. «Я подумал, что вам следует знать». Зоя злобно кивнула. «Ваш муж распорядился, чтобы никого не допускали в ваши императорские покои без разрешения орфанотрофа Иоанна. Я только что разговаривал с командиром хазарской стражи, которому поручено следить за исполнением этого приказа». Симеон извиняющимся поклонился.

Снова повисла тяжелая тишина. Мария крепко сжала ладони, и ногти оставили царапины на тыльной стороне ладони. «Очень хорошо, Симеон», — спокойно сказала Зоя, и евнух удалился, как и появился. Зоя подтянула ноги на кушетке и начала разглядывать свои красные шелковые туфли, расшитые жемчугом. «Тогда я должна быть уверена», — наконец произнесла она странно бодрым голосом, — «только для того, чтобы принимать гостей, пользующихся благосклонностью Орфанотрофа Иоанна».

Снег падал прерывисто, сухими, крупными хлопьями. Ветер разбивал редкие снежинки в тонкие, парящие струйки, которые на мгновение закружились над темной мостовой и исчезли в ночи. Харальд плотнее закутался в свой собольий плащ; возможно, время, проведенное в жарких южных краях, разжижило его кровь. Здания по обе стороны от него возвышались, словно тенистые скалы; на полпути к концу квартала, тремя этажами выше, единственное незанавешенное окно, освещенное масляной лампой, казалось застекленным золотым стеклом. Он продолжил свой путь на восток по боковой улице. Пройдя еще квартал, он достиг перекрестка с довольно широким проспектом. Он заглянул за угол последнего здания в квартале. Двумя кварталами южнее находилась Меса, широкая, украшенная колоннадой центральная улица Константинополя. Этот перекресток был отмечен факелами курсоров, неусыпно бдительной городской полиции. Их было двое, с запачканными смолой свечами, зажатыми в скрещенных руках, словно скипетры. Один из мужчин кашлянул. Другой топнул ногой и быстро огляделся; Харальд подождал, пока взгляд скользнувшего взгляда снова не обратится к его сапогам, и быстро перебежал перекрёсток.

Харальд уклонился ещё от двух курсоров, проделав шесть кварталов зигзагом по переулкам и узким переулкам. Его путь закончился перед длинным двухэтажным зданием. За зданием, примерно в трёх выстрелах из лука, возвышалась огромная тёмная колонна, смутно вырисовывавшаяся на фоне снежной ночи. На вершине колонны стояла одинокая фигура, огромный героический призрак, указывающий рукой в темноту. Константин Великий, первый христианский император древнего Рима, который давным-давно, в сумерках древних римских богов, построил Великий город, носящий его имя; так началось величие Нового Рима.