Харальд отчаянно хотел ухватиться за эту великую тайну, только что вырванную из его груди, и всё же её исчезновение наполнило его огромной радостью и облегчением. Ничто и никогда не отнимет меня у тебя! – торжествующе пел он в голове. Но сухой мел, казалось, забил горло, и ему пришлось сдержать жалкий, скрипучий всхлип.

Елисеветт молча отметила эту первую веху своего путешествия и двинулась вперёд. Она вытащила из рукава туники крошечный свёрнутый пергамент. Когда Харальд узнал клочок, его охватила паника, и на мгновение он представил, как вываливается из окна и разбивается насмерть. Елисеветт прищурилась, разглядывая корявые славянские надписи. «Что значит „богиня в златовенчании“?» — спросила она.

Харальд поднял руку слабым жестом умирающего и наконец выдавил из себя слог. «Твоя…» Его ладонь трепетала возле богато украшенных золотых браслетов, обвивавших её руку. «Кольца на запястье. Ты окутана золотом».

«Я не говорила, чтобы ты указывала на меня, как на служанку», — резко ответила Элисеветт. «Мой отец мог бы высечь тебя на Подоле, если бы узнал, что ты присылаешь мне стихи». Она опустила голову на долгое мгновение, размышляя о том, что увидит, когда прибудет к месту назначения. Неважно, лишь бы не это. Она гадала, хватит ли у него страха — и глупости — последовать за ней.

Элисеветт снова подняла на Харальда взгляд, широко раскрыв свои дымчато-голубые глаза. «Посольства приезжают с тех пор, как мне исполнилось четыре месяца. Три недели назад – принц Венгерский. Прошлой осенью – король Лангобардский. Я третья дочь великого князя, которую продадут с молотка, как закованную в кандалы холопку на Подольском рынке, чтобы вынашивать свинское потомство какого-то мелкого тирана с грязными привычками. Дары, которые они прислали моему отцу, уже заполняют целую комнату». Её голос понизился до таинственного, тоскливого вздоха. «Ты первый, кто прислал мне что-то запретное», – заговорщически прошипела она. «Твои собственные стихи».

Сердце Харальда взмыло в груди, словно отчаявшаяся птица в клетке. Жизнь, оборвавшаяся четыре года назад в Стиклестаде, могла начаться снова. Вожделенное, снежное видение в золотом кольце. Я недостоин тебя, но ты принял мои стихи.

«Прикоснись ко мне». Словно по заклинанию какого-то волшебника, алый халат плавно скользнул ниже колен, обнажив несколько дюймов упругого бледного бедра. Её шёпот был подобен шороху кошачьей шерсти. «Прикоснись ко мне».

Харальд резко вздохнул; даже влажный воздух, казалось, застрял у него в горле. Не в этом святом месте, да ещё и с топором, который её отец, Ярослав, занес над головой.

«Если ты этого не сделаешь, я скажу отцу, что ты это сделал».

Харальд чувствовал лишь каплю пота, скатывающуюся по его спине. Он смотрел, как его дрожащая рука протягивается, с тошнотворным интересом мальчишки, наблюдающего за своей первой казнью. Глаза Элисеветт были словно шипы. Но его рука ползла всё ближе, всё увереннее в своём желании.

Её бедро было словно лепесток розы, по-летнему плюшевое, гладкое и тёплое. Её белая рука потянула его выше. Внутри у него всё было жидкое, а кожа была покрыта мокрым снегом. Выше, пушистее, мягче. Если он пойдёт дальше, его сердце остановится.

«Стой». Элисеветт сжала ноги и медленно вытащила его руку. Теперь она знала, что ему придётся пойти с ней. «Ты можешь умереть за то, что только что сделал», — сказала она ему. Она приблизила губы, и её взгляд был яростным, безумным. «Ты знаешь, что мы должны сделать сейчас». Она прижала лицо Харальда к себе своими шёлковыми руками. Её тяжёлые ресницы опустились, и лицо поднялось в горьком торжестве. Скоро всё это закончится.

Харальд видел, как пульсируют её глаза под бледными, почти прозрачными веками. Её винно-красные губы дрогнули. Он смутно припомнил, как один из скальдов Олафа использовал слово «опасная» для описания женщины.

Словно нападающий зверь, её руки обвили его шею, подавляя его чувства: её запах, нежную, как лепесток, щеку, горячее дыхание. Он содрогнулся от первого же пронзительного прикосновения её губ к его губам, и плоть расплавилась и слилась. Они обнялись, задыхаясь, скрежеща зубами. Затем она оттолкнула его, её высокая грудь вздымалась под шёлком. Вот он, тот самый момент. Её взгляд встретился с его взглядом и убедил его повиноваться. «Ты же знаешь, я чиста, как Мать Белого Христа», — сказала она. «Ты должен научить меня».

Остальное было сном. В куче белых священнических облачений, скользящий шёлк, твёрдые сиреневые соски, исследующие горячую, пушистую сердцевину, каждое прикосновение было мучительным. Она была такой скользкой, как странно горячий лёд – одно скольжение, и он исчезнет.

Все закончилось внезапно, хотя процесс консумации все еще продолжался.

Харальд не мог поверить парализующему приливу в своих хрящевых чреслах. Раньше, с блудницей, которую ему купил ярл Рёгнвальд, весь эль, выпитый им для подготовки к посвящению, достаточно притупил его, чтобы позволить себе то, что тогда казалось целой жизнью, полной чудесных исследований. Но с любовью и без эля занятия любовью были явно разными.

На мгновение их сердца забились в унисон. Затем Элисеветт содрогнулась от рыданий. Она избавилась от отвратительной невинности, сковывавшей её детство; маленькая куколка была раздавлена его сокрушительной мужской силой. Но была эта странная новая печаль. Куда она теперь пойдёт? Ещё влажные крылья новой женственности начали увядать, и внезапно её охватило безумное желание всё это разрушить, вернуться к Тому, от которого она отреклась ради этого нового .

Харальд в панике вцепился в свою новую жизнь; почему она так расплакалась? Он попытался приласкать её, но она вырвалась и яростно выдернула своё одеяние из разбросанных, скомканных одежд. Она стояла, слёзы текли по её тёмным ресницам, алый шёлк был разбросан перед ней. «Мне придётся рассказать отцу, что ты сделал», — прорыдала она, рыдая.

Двое стражников шли впереди, двое – позади. Шум реки теперь напоминал атаку; музыканты начали тихую репетицию. Тепло дня ещё сохранялось в лужах неподвижного воздуха, когда Харальд и его тюремщики поднимались по ступеням на вершину Киевской цитадели. Они свернули у штабеля свежеобработанных гранитных блоков и вошли в колоннаду, обрамлённую недавно посаженными кипарисами, и наконец остановились перед бронзовой дверью с рельефным изображением трезубца – фамильного герба великого князя Ярослава Русского.

Харальду было приказано ждать в прихожей. Стражники заперли двери, когда они уходили. Канделябры не горели, и единственным источником света были две медные масляные лампы, висевшие на противоположных стенах. В дальнем конце зала приезжие греческие художники возвели леса, а меловой контур фрески в тусклом свете начертил призрачный образ.

Он ждал, стоя на ногах, слишком оглушенный ужасом, чтобы начать рассказ о своих страданиях. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем он услышал шаги и голоса, а затем – тишину. Ноги болели, он прислонился к стене, а затем сел на холодный мраморный пол. Его воскрешение прошлой ночью закончилось так быстро, что, казалось, никогда бы не произошло – бабочка, мелькнувшая перед его глазами летним днём и исчезнувшая. Кристр был жесток, он дарил удовольствие, а затем наказывал за него. Нет, это был Один; пророк судьбы наконец-то пришёл, чтобы забрать у него конец, украденный у него четыре года назад. Эта мысль принесла меланхолическое утешение; ужасное тёмное падение, начавшееся в Стиклестаде, почти закончилось.

«Нордбрикт! Вставай, болван, хомякоед! Тебе бы на виселице спать!» Лампа вспыхнула, и пристав Ярослава со шрамом на лице пнул его ногу. «На этот раз ты поцеловал самого дьявола в задницу». Он толкнул Харальда в сторону двустворчатых дверей.

Кабинет великого князя Ярослава освещала единственная мерцающая лампа, стоявшая на массивном столе из слоновой кости, инкрустированном серебряными трезубцами. Рукописи в кожаных и костяных переплётах лежали стопкой у левого локтя Ярослава, и он отодвинул их. Короткие, похожие на личинки пальцы великого князя скользнули по столешнице, словно он искал что-то в темноте. Наконец он поднял взгляд. Лицо его было жирным, слегка желтушным, бледным, почти как цвет столешницы. Под его большими, похожими на куриные яйца, глазами висели багровые складки, словно отдельные придатки.

«Харальд Нордбрикт, Харальд Сигурдарсон», — произнёс Ярослав усталым, дребезжащим голосом; словно он решал, какое из двух имён оскорбляет его больше. «Я слишком много времени трачу на… — Ярослав замолчал и ахнул, — на…» — «вас». Правая рука Ярослава схватила маленькую, украшенную драгоценными камнями копию собора, и его суетливые пальцы принялись за дело. «Теперь, как я понимаю, вы принесли моей третьей дочери какое-то… подобие иска».

Голос великого князя был таким задумчивым, что Харальд не был уверен, что правильно расслышал. Неужели ему это приснилось? Он взмыл в воздух, охваченный порывом недоумения и надежды.

Великий князь встал, обошёл стол своей хромой, дергающейся походкой и встал, направив свой толстый живот к поясу Харальда. Его сверкающие, выпученные глаза не давали никакой надежды. «Ты – моя полная противоположность. Бог в своей неизреченной мудрости создал тебя высоким и прямым. Я же – низкий и кривой. Твой отец, а затем и твой брат поклонялись тебе, словно ты был священным черепом святого Андрея. Мой отец, богохульный блудник, сослал меня в Ростов и потом ещё пытался вымогать у меня дань, и я десять лет сражался с моим братом, Сивасполком, из зловонной могилы, за право править этим городом!» Голос великого князя неуклонно повышался, лицо его мрачнело. «И всё же я тот, кого называют великим князем, и вся Европа ко мне ходит, и даже греческий император зовёт меня другом, а ты», — Ярослав жадно глотнул воздуха, как рыба, вытащенная из воды, — «ты князь без имени, не говоря уже о подданных, которые поднимут за него меч или дадут гривну на его дело. Твой чин — децкий в моей Малой дружине. Я полагаю, что теперь на тебе лежит высокая обязанность собирать пошлину на Лыбедском мосту. И я могу тебе достоверно сказать, что ты никогда не будешь произведен даже в пасынок».

Харальд кипел в кислоте четырёх лет унижений. Другой голос кричал на него, но это был не голос Ярослава.

«Я знаю, почему ты относишься ко мне с таким презрением». Ярослав замер, словно на краю отвесного мыса, затем сглотнул и шагнул вперёд. «Ты оскорбляешь великого князя, потому что знаешь, как и, конечно же, эти скабрезные сказки рассказывают при каждом дворе на севере, потому что твой брат, — Ярослав заикался от ярости, — твой брат знал мою жену. Потому что твой брат осквернил мою жену своим вонючим развратом! Твой брат облапал мою жену и избаловал её, и после всего, что я для него сделал, он совокупился с ней, как слюнявый сатир. Он погубил её своей грязной похотью!»

Харальд этого не знал. Да, его брат всегда говорил об Ингигерд с почтением, но Харальд и представить себе не мог, что они были любовниками. Его ледяной, налитый свинцом живот рухнул на пол. Теперь он понял, за какой грех он был наказан четыре тяжких года.

«Прекрати, муж». Харальд с ужасом и изумлением вглядывался в тёмный угол комнаты. Худая, словно призрак, в плаще, закутанном, словно в погребальный саван, сидела Ингигерд, королева Руси. Харальд даже не заметил её, когда вошёл. Очертания её широких, угловатых плеч стали видны, когда она поднялась со стула. «Ты знал, что я нечиста, ещё до того, как взял меня в руки. Я родила тебе четырёх сыновей и трёх дочерей. Это мой отец, тот самый, что запретил мне выходить замуж за того, кто первым прикоснулся ко мне, прислал мне в приданое шведских наёмников, которые победили твоего брата, Сюватасполка. Это мой возлюбленный, — она выплюнула это слово, — Олаф, который послал своего друга Эймунда захватить для тебя Новгород». Ингигерд шагнула к свету и прижала руки к груди, теперь опустившейся и сморщенной, которую люди когда-то называли великими снежными скалами радости Швеции. «Ваша династия построена на этой порочной плоти, Великий Князь».

Ярослав вернулся на свой стул и сел, сгорбившись. Он глубоко сожалел, что вид норвежских королевских экскрементов заставил его дать выход своей старой ревности в этом досадном зрелище. Он снова вспомнил совет, который жена дала ему ранее днём, когда его дочь Елисеветт пришла к нему с очередным из своих бесконечных досад. Харальд, как заметила Ингигерд, был законным наследником Норвегии; и надёжная военная помощь норвежцев, которую мог оказать благодарный зять, была необходима для выживания династии Ярослава. К тому же Елисеветт была не подарком: она была всего лишь третьей дочерью, упрямым ребёнком, чей стремительный темперамент мог так же легко разрушить союз, как её не по годам развитые чресла могли его заключить. Но проблема этого брака, как и всех проблем государственного управления, заключалась в деньгах.

В настоящее время Харальд не предлагал ничего, кроме обязательств. Возвращение трона требовало значительного состояния, и в тот момент Харальд ценился больше, чем живой: за голову Харальда Сигурдарсона предлагалась ошеломляющая тысяча золотых безантов, и, похоже, практически каждый норманн на Руси был полон решимости получить эту награду, за исключением самых ярых норвежских патриотов; сам Ярослав не раз испытывал искушение решить несколько своих проблем, выдав беглого принца Норвегии. Конечно, его жена откусила бы ему яйца, так что он правильно сделал, что отказался. Харальд, однако, не был тем человеком, который, казалось, способен завоевать мужскую преданность, поэтому было бессмысленно рисковать одной серебряной гривной в надежде вернуть себе трон. Но если Харальд мог бы профинансировать собственное завоевание Норвегии, он стоил бы риска третьей дочери. Конечно, Харальду нужны были деньги быстро, пока Элисеветт была ещё молода; Без наследника, способного связать Норвегию с Русью, эта затея была бессмысленной. И было лишь одно место в мире, где такой бездельник, как Харальд, мог практически за одну ночь сколотить состояние. А если бы Харальд не вернулся из этого путешествия, что бы было потеряно? Даже у Елисеветт были десятки других женихов.