Дети прятались за грубыми шерстяными туниками матерей. Мужчины смотрели с оцепеневшим страхом, а затем опускали взгляд на заваленную мостовую, когда всадник на чёрном коне подъехал достаточно близко, чтобы его огромное, опухшее лицо коснулось их. Джоаннес был на улице.

Шум неизбежно стих, когда монах в чёрном плаще поднялся по склону к дворцу сенатора и магистра Никона Атталиета. Величественная, гнетущая тишина, предшествовавшая приходу орфанотрофа Иоанна, словно некая сила природы, не была ни угрюмой, ни благоговейной, но исполнена глубокого уважения. У кого не было друга, соседа или родственника, бесплатно лечившегося в одной из больниц орфанотрофа? И кто не знал о ком-то, кто исчез ночью?

По своему обыкновению, Иоаннис ехал один. Он спешился перед украшенными медью дубовыми воротами дворца Атталиетов. Грубые руки дрожащими руками осторожно взяли поводья коня Иоанниса и погладили дрожащие обсидиановые бока животного, словно, умиротворяя этого огромного зверя, они могли каким-то образом завоевать его расположение.

«Орфанотрофус». Камергер Атталиета низко поклонился. Аркада вела через двор в стиле мавританского дворца из Иберии – сверкающую фантазию из золота, лазурита, клетчатой керамической плитки и лазурных бассейнов, усеянных багряными рыбками. Иоанн наслаждался иронией своего монохромного присутствия в этом блестящем окружении. Он был словно движущийся саван, его чёрная грудь – гробница для старческих снов. Он с удовольствием сокрушил бы Никона Атталиета. На свете было лишь два человека, чьё уничтожение доставило бы ему большее удовольствие.

Серебряные двери, украшенные почти в натуральную величину рельефными львами, раздвинулись. Иоанн едва не ахнул. Невероятно. Атталиет не величал себя просто императором, избранником Бога. Нет, его амбиции превосходили даже это богохульство.

Атталиет восседал на троне посреди огромного зала; золотые мозаичные плитки, покрывавшие купол высоко над ним, сверкали, словно солнце. По обе стороны от позолоченного трона, напоминавшего своей изысканной архитектурой небольшую часовню, располагались длинные бассейны, облицованные золотой плиткой, окруженные резным каменным зверинцем, из которого струились ослепительные струи воды. Подойдя ближе, Иоаннис завороженно смотрел на математическую сложность пола, на то, как завитки розового и белого мрамора создавали фантастические трёхмерные узоры на фоне зелёного мрамора с золотым змеевиком и чёрного оникса.

«Орфанотрофус». Глаза Атталиетеса были словно камень. «Гробницы надежды», — подумал Иоанн.

«Брат», — Иоаннис использовал приветствие, которое скорее всего оскорбило бы Атталиетеса, — салют, который он мог бы оказать любому из толпы снаружи.

«Какой ценой мы покупаем нашу жизнь?»

Иоаннис ударил себя по ноге хлыстом. «Чем ты заплатишь, брат Атталиет? Ты занял у аргуопрата Никифора Аргира, чтобы купить большую часть Киликии и Арменики. Насколько я понимаю, купец Аргир поручил своим агентам взимать с тебя ростовщическую ставку в двенадцать процентов».

Атталиет думал, что захлебнётся собственной мокротой. Было унизительно пожимать руку такому человеку, как Аргир, человеку, чьи руки были так глубоко запятнаны коммерческой грязью, что они никогда не станут чистыми, сколько бы шёлковых одежд он ни надевал и сколько бы дворцов ни строил.

«Я дал указание купцу Аргирусу, что сниму с него штраф за ростовщические вымогательства, если он немедленно выполнит свои обязательства». Иоанн с радостью наблюдал, как лицо старика покраснело настолько, что поражения кожи стали едва заметны.

Атталиет не знал точных цифр, да ему это и не нужно было знать. Он поспешил приобрести обширные владения в Телухе и Киликии, узнав о скором заключении соглашения с халифом Мустаниром Биллахом. Вдобавок ко всему, открылась должность киликийского стратигата, что привело к чудовищной цене – сначала в солидах, затем в неисчислимой потере сына, а затем и к безвременной кончине сенатора Андроника Камета, в результате чего поместья старого педераста в Армениках стали доступны с заманчивой скидкой. Да, каждое приобретение в своё время было разумным. Но теперь, с падением стоимости земли по всей сарацинской границе, арифметика катастрофы привела к неизбежному решению. Он не мог расплатиться с векселями проклятого купца, даже продав всё.

Атталиет поднял свои толстые пальцы от черепов золотых львов, рычавших на подлокотниках его трона. «Поскольку я не могу выплатить этот долг в солидах, в какой валюте вы спрашиваете?»

«Соучастие». Джоаннес нахмурил чёрные, жесткие брови. «Ты и вся клика Атталиетов в Сенате».

Атталиетес почувствовал, как прохладный, успокаивающий воздух наполняет его горящие, задыхающиеся лёгкие. Можно ли было работать с орфанотрофусом Иоанном? Тот факт, что огромный чёрный каплун не позволял толпе делать своё дело, свидетельствовал о том, что он не считал свою власть надёжной. Готов ли монах пойти на компромисс? Смогут ли они в конце концов прийти к общим целям? «Как старик, доведённый до нищеты, может разделить твои возвышенные видения, орфанотрофус?»

«Кособоченность не к лицу твоей поступке, брат Атталиет», – грозно пророкотал Иоанн; однако он был доволен тем, что зверь, которого он собирался запрячь, всё ещё обладал достаточной силой, чтобы быть полезным. «Я предлагаю тебе вот что, вкратце. Ты пожертвуешь канцелярии Орфанотропа две трети всех твоих владений в Европе и Азии. Никифор Аргир простит тебе долг по оставшимся владениям в обмен на монополию на торговлю с Венецией, Амальфи и Русью, которую он вот-вот получит. А в благодарность за твоё щедрое пожертвование неимущим нашего города налоги на имения, всё ещё принадлежащие тебе, будут освобождены от уплаты в порядке бенефиции на десять лет. Я верю, что, когда эти сделки будут завершены, у меня появится союзник, более могущественный в финансовом отношении, чем когда-либо. И более богатый мудростью».

Атталиет вздохнул с облегчением. Жизнь всё ещё была прекрасна. Сегодня вечером он попросит хазарку взять его в свои нежные губы и позволить ему ощутить взрывной экстаз своей юности. Он сморгнул слёзы и увидел чудовищное лицо сквозь золотистую дымку надежды. «Я у тебя в долгу, Орфанотрофус».

«Я позабочусь, чтобы ты запомнил, брат». Иоаннис повернулся и вышел без сопровождения. Толпа снова затихла, когда ворота распахнулись, и Орфанотрофус снова появился. Иоаннис быстро сел в седло и развернулся, чтобы встретиться с ожидающей толпой.

«Бог даровал мне честь возвестить благословенным детям нашей Священной Императрицы весть о самом необыкновенном чуде. Вчера христианские воины под предводительством самого Архангела и бесстрашного врага ереси, Стратига Антиохийского, бросили вызов полчищам дьяволопоклонников и спасли нашу Матерь! Наша Матерь возвращается к нам!»

От радостного гула откликов у Джоаннеса разболелась голова, и он с трудом сохранял концентрацию, пробираясь сквозь бурно ликующую, молящуюся и рыдающую толпу. Словно по божественному посредничеству, лепестки начали падать на тротуар перед ним, словно снег, усыпанные руками, которые всего несколько секунд назад сжимали камни и шесты.

«Замечательно», – подумал Иоаннис, больше не думая о празднестве, закружившемся вокруг него, словно циклон. Две весьма примечательные вещи. Поразительное спасение шлюхи; Иоаннис был готов к гораздо более длительным переговорам. Результат, конечно, не был нежелательным, хотя оказалось весьма благоразумным быстро натравить чернь на Атталиета; вряд ли эти мерзавцы были бы столь неистовы, если бы знали, что их драгоценная шлюха в безопасности. Но кто совершил это чудесное избавление? Конечно, не Константин, хотя было приятно знать, что, по всей видимости, он не саботировал начинание. Блиммед? Это могло стать проблемой, поскольку Блиммед, как известно, не одобрял великого домициста Варду Далассену, а теперь солдат-марионетка Атталиета принадлежал Иоаннису. Возможно ли это? Что ж, тавро-скиф Харальд Нордбрикт уже прославился своими военными подвигами, и, пожалуй, именно он мог бы стать самым вероятным героем во всей этой истории, хотя, конечно, Константину пришлось бы отдать предпочтение официально. Как же это было бы невероятно! Судьба словно снова благоволила Иоанну, учитывая ещё одно замечательное открытие прошлой ночи.

Весьма необычно. Логофет Дрома принёс ему расшифровку письма, которое гетайрах Мар Гунродарсон отправил несчастному сенатору Атталиету; сын сенатора, Игнатий, часто сообщал подобные сведения в обмен на сговор логофета в вопросе о тяге молодого Атталиета к хорошо подготовленным офицерам схол. В письме Гунродарсон предлагал своим варягам снять осаду дворца Атталиета. Простая наёмная сделка? Нет, Гунродарсон должен был знать об острой нехватке солидов у Атталиета – варвар был дружен с Аргиром – и поэтому искал то же средство обмена, которое только что раздобыл Иоанн. Просто примечательно. Гетайрах Мар Гунродарсон объявлял о своих амбициях, по-видимому, для всеобщего сведения. Гунродарсон тоже был неглуп; Что могло побудить его к такой дерзкой уверенности? Ну, неважно. Пусть Мар Гунродарсон помечтает. Герой Харальд Нордбрикт – а он был бы героем, даже если бы попытался перейти к сарацинам – теперь станет грозным соперником гетайрарха. Да, инструмент Иоанна вернётся из Азии ещё более отточенным, чем когда-либо. И как же приятно будет, думал Иоанн, пока лепестки кружились вокруг него, словно метель, видеть, как два раздувшихся тавро-скифских варвара нанизывают друг друга на клинки.

«Харальд Нордбрикт, ты должен знать, что я в этих делах не эксперт». Грегори покраснел, почти вернув себе загорелый румянец, начавший увядать в последние недели. «То есть, у меня нет практического опыта. Конечно, можно услышать многое, если интересоваться тонкостями языка. И, ну… признаюсь, я читал некоторые романы на испорченном просторечии. Конечно, только чтобы снять напряжение от изучения серьёзной литературы».

Харальд смотрел на туманную равнину реки Сангариус, его янтарно-загорелое лицо резко контрастировало с потускневшими от зимы полями. Он накинул шерстяной плащ на плечи и наслаждался внутренним теплом. К сегодняшнему вечеру он, должно быть, запомнил каждое ласковое слово, каждый анатомически значимый термин, вошедший в греческий язык за века с тех пор, как Александр двинулся на восток, в страну брахманов.

Впереди императорские экипажи казались позолоченными и алыми лампами в полуденном мраке. Дальше, вдали, яркие знамена фемской армии Константина уже терялись в свинцовой пелене. До сегодняшнего дня отступление из Антиохии казалось странным предзнаменованием, несмотря на все основания для празднования. Конечно, паломничество было прервано после мучительных испытаний, выпавших на долю императрицы; очевидно, сарацинские гарантии безопасности прохода были бесполезны. Харальд держал свою гвардию в постоянной боевой готовности до тех пор, пока пять дней назад императорский отряд не добрался до Анкиры на западе, куда сарацины не проникали веками. А Блиммед всё ещё высылал двух разведывательных ванд задолго до каждого мрачного рассвета. Даже Константин, который так медлил до похищения, настоял на том, чтобы предоставить свою фемскую армию для безопасности Её Императорского Величества, и теперь, совершенно очевидно, намеревался лично командовать эскортом до самого Города Императрицы. Конечно, его главным мотивом было присвоить себе незаслуженную долю заслуги за спасение Ее Величества, но, тем не менее, на обратном пути он отнесся к своим обязанностям со всей серьезностью.

Судя по всему, императрица сильно страдала в плену. Она выглядела вполне здоровой и непринужденной, принимая своих воинов после своего освобождения; Константин, Блиммед, Харальд и Калафат были удостоены даров – одежд и солидов, а также щедро одаренных благодарственными благословениями из прекрасных императорских уст. Но затем императрица погрузилась в глубочайшее уединение. Каждый день она приказывала каретам начать скрипучий путь до рассвета и не останавливалась, пока тусклые сумерки не начинали превращаться в удушающую черноту анатолийской ночи. Тогда она высаживалась прямо в свой шатер. Симеон превратился в свирепую, древнюю рептилию, шипящую при малейшем намёке на вторжение в покой её величества. Даже Калапахату, который достаточно оправился от своих, в основном, поверхностных ран, чтобы присоединиться к свите своего дяди, не было позволено увидеть свою Пресвятую Матерь.

И Мария. С тех пор, как их взгляды встретились тем ужасным и прекрасным утром, – ничего. Уже шесть недель ни слова – ни единого взгляда на её шёлковые туфли. Только воспоминание о том, что произошло между ними в тот миг, когда любовь и смерть обнялись над бездной времени. Они всё ещё были вместе, погружаясь во тьму, освещённую лишь факелом их соединённых душ. Это была правда, которой она не могла противостоять.

До сих пор. Харальд приложил руку к посланию, которое он приложил к сердцу. «Сегодня вечером, — написала она, — я пошлю за тобой».

«Комес». Харальд был вдвойне шокирован. Он не ожидал увидеть императрицу, да ещё и в такой обстановке.

Единственным источником света были пылающие жаровни, источающие сухой, чистый, ароматный жар. Всё вокруг было окрашено в красный цвет; губы императрицы были словно свежая кровь. Зоя свернулась на подушках, словно пантера; в её гибких конечностях чувствовалась сила, даже порочность. И её конечности были видны. Тончайший сиреневый шёлк, едва ли более прозрачный, чем моросящий туман за окном, облегал её грудь и бёдра. Харальд беспомощно заметил, что соски его Пресвятой Матери превратились в большие, плоские ареолы.

«Харальд, комес». Голос был подобен жидкому желанию. «Ты можешь говорить без своего маленького язычка?»

Харальда попросили приехать без вездесущего Григория; теперь он был благодарен за необходимую концентрацию, которую требовал греческий. «Да. Я многому научился на этом долгом пути».

«Да, — сказала Зои, тщательно выговаривая слова. — Я впечатлена вашей беглостью».

Харальд возблагодарил Отца Христа, Господа Бога, за множество языков, сотворённых им в Вавилонской башне. Языковой барьер, казалось, лишил голоса Её Императорского Величества соблазнительности. «Я намерен стать, как вы, римляне, говорите, „цивилизованным“».