Килий приник лбом к кирпичам, забрызганным кровью своих стражников. На стенах воцарилась полная тишина. Из города внизу доносились вопли обгоревших людей. Харальд велел Халльдору поднять голову Килия. Халльдор дёрнул за блестящие чёрные волосы, приблизив тёмное лицо к лицу золотого ангела. Зрачки Килия превратились в робких летающих насекомых, пытающихся спастись от обречённой головы. Харальд высоко поднял топор, его собственная судьба была столь же зыбкой, как и судьба его жертвы.

Слева, внизу, в городе, отчаянные глаза Кылыджа нашли своё убежище. Он дерзко поднял голову и выбросил вперёд левую руку, указывающую пальцем, унизанным золотым кольцом. Он лукаво улыбнулся.

Внизу, на улице, сразу за воротами, другой сельджук безумно завыл. У его ног на коленях стояла женщина в белом шелковом одеянии с длинными, распущенными волосами цвета воронова крыла. Вскрикнувший сельджук дёрнул за развевающиеся локоны и заставил коленопреклоненную поднять взгляд. Онемев от неожиданности, Харальд, внезапно отяжелевший от бремени этого откровения, лишь раз пробормотал имя, где-то в последнем оплоте своего разума: Мария.

Второй сельджук шагнул вперёд, приложил тяжёлый ятаган к шее Марии, а затем поднял клинок к небу. Мечник посмотрел на стены, а Кылыдж оскалился, словно смерть. Обмен теперь был изложен настолько наглядно, что не требовалось никаких слов. Жизнь Кылыджа за жизнь римлянки.

Мария не опустила головы, и Харальд не опустил топор. Их взгляды встретились, её синее пламя, возможно, умоляло, возможно, бросало вызов, явно вопрошало его. Простой инстинкт сковал его руки на мгновение, а затем он прислушался к какой-то гораздо более глубокой интуиции. Он нашёл ответ, который даст ей за пределами любви, за пределами смерти, где-то среди чёрного льда вечности.

Единственное, что ощутил Харальд, когда его топор опустился по свистящей дуге, — это лёгкая вибрация расколотого черепа Килия и практически одновременный хруст копчика. Топор звякнул о кирпич.

Халлдор скрепил две половинки Кылыджа на плечах, но фекалии и кишки всё ещё хлынули на кирпичи, а из аккуратного шва на груди хлынула кровь. Во дворе палач-сельджук устало опустил, а затем выронил свой сабля, ошеломлённый кончиной своего предводителя и совершенно изумлённый свирепым пренебрежением огромного золотого демона к жизни женщины, второй по значимости после матери пророка Христа. Было так тихо, что стук клинка сельджука, упавшего на улицу, показался небольшим камнепадом. Сельджук, державший волосы Марии, словно зачарованный, смотрел, как золото в его руках превращается в песок. Её лицо сияло, щёки и шея пылали, словно от любовных утех. Мария стояла и смотрела на видение на стенах над ней.

Харальд высвободил топор. Каждой рукой он схватил прядь волос Килиджа, но увидел, что скальп просто оторвётся от черепа. Он схватил Килиджа по обе стороны его шеи. Он поднял его, не обращая внимания на ужасающий запах вываливающихся органов. Взмахнув руками, словно гигантские когтистые крылья из Нидафелла, Харальд поднял обе половины Килиджа, повернулся лицом к двору и застыл, раскинув руки и сцепив локти, словно охотник, демонстрирующий стаю кроликов. «Я — Ангел Мщения», — сказал он сельджукам на их языке. «Я пришёл за своей Матерью».

Развевающиеся одежды сельджуков, казалось, рухнули, словно срубленные палатки, когда каждый из них бросился на землю и прижался губами к пыли. Пугающая тишина последовала за этим шелестящим почитанием грозного золотого мстителя. Лишь одна женщина осталась стоять в Цитадели, её сияющее лицо всё ещё было обращено к Харальду, а её глаза, словно драгоценные камни, говорили ему, что она – та самая судьба, которой он только что дал свой ответ.

Никто из присутствующих не мог вспомнить, чтобы видел сенатора и магистра Никона Атталиета ходившим по крайней мере десять лет. Но старик, чья спина гротескно повторяла форму стульев, в которых он проводил дни и ночи, доковылял до окна. Он уперся толстыми, подагрическими пальцами в мраморную облицовку ниши и прижал свой деформированный нос к стеклу. Он с мокрым кашлем, как всегда, перед тем, как заговорить. Все затихли. Несмотря на массивную грудь и львиный рык, которым он обычно прочищал горло, голос сенатора и магистра Никона Атталиета звучал как шёпот у могилы. «Собаки, шлюхи, прокажённые. Посмотрите, как они лижут гнойный послед своей прелюбодейной матери».

Атталиет пошаркал, чтобы встретиться со своей свитой. Его редкие седые волосы слегка вились на затылке, а седая борода в благоразумном беспорядке падала на грудь. Большое багровое пятно расползалось по его широкому, орехового цвета лбу; нос и щека под левым глазом были изуродованы шрамами от операций по удалению аналогичных злокачественных новообразований кожи. Несколько лет назад Атталиет вызвал из Александрии специалиста по реставрации лица, но уволил его по причинам, которые тот никогда не желал обсуждать. Сенатор и магистр Никон Атталиет не привык объяснять причины.

«Иди сюда», — он махнул распухшей рукой на своего сына Игнатиуса, словно душил курицу.

У Игнатия Атталиета были те же вялые черты лица, что и у его покойного брата Мелетия, но, поскольку он предпочитал полностью избегать благотворного воздействия прогулок на свежем воздухе (в детстве он сильно ударился головой, обучаясь игре в поло), его бледность была особенно призрачной. Его лоб и нос были покрыты фурункулами, словно какая-то таинственная демоническая сила направила его кожу на подражание отцовским недугам. Он опустил голову и семенил, приближаясь к отцу.

«Иди сюда, бесхребетный тряпка». Атталиетис похлопал сына по уху. «Меле мёртв, а ты выкручиваешь себе запястья, как каплуны при дворе. Меле послал бы этому святому мерзавцу кучу их сучьих носов. Но ты… Расскажи мне, что ты видишь».

Игнациус слегка наклонился к окну с головокружительным чувством человека, заглянувшего в бездну. Он видел всё, что ему было нужно. Тремя этажами ниже улица представляла собой сплошную толпу, и, если уж на то пошло, каждая улица, насколько хватало глаз, вплоть до далёкой бледной площади Форума Бовис, была забита этими вопиющими тварями. Они были отвратительны своей ужасной анонимностью, своей нищетой, облачённой в коричневые туники. Словно канализация рядом с их домами переполнилась, и теперь отвратительная жижа заполонила улицы. Они устроили пожары на многих перекрёстках, и грязные столбы затмевали солнце, усиливая мерзкий колорит пейзажа. Игнациусу было уже всё равно. Он был напуган. Он начал тихо всхлипывать рядом с хриплым лицом отца.

Атталиет решил не унижать сына ещё больше. Какой в этом смысл? Насколько труслив был Игнатий, настолько же глуп Мелетий – он всё ещё не мог в это поверить – был глупцом. Что он делал к югу от Антиохии в авангарде эскорта шлюхи? Без сомнения, святой ублюдок Иоанн и его бесполый брат Константин громко смеялись над телом Меле. А теперь ещё и это. О, скользкие руки этого чёрного одеяния повсюду. Проклятый дурак, подумал Атталиет, укоряя себя. Мне следовало бы уехать в Аркадиополь или Никомедию, как только я услышал о похищении блудницы. Но здесь было так много дел, учитывая падение стоимости земли в Киликии, Телухе и Ликанде. Боже мой, даже Арменики демонстрируют тенденцию к снижению. Слишком много дел, слишком много ещё возможно. Бог так жесток. Когда Никон Атталиет был молод и полон сил, Василий Болгаробойца ограничил мир динатов поло, пирами и охотой. Эта роскошь стоила динатам больше жизненных сил, чем если бы они восстали и были брошены в Нумеру или Неорион. Но теперь, когда так много всего можно было взять, так много всего просто ждало, чтобы его сорвали, остались лишь немощные старики без сил, чтобы это схватить, и неоперившиеся юнцы без смелости дотянуться. Возможно, именно Меле снова протянул бы руку динатам, безмолвно сокрушался Атталиет. Но Меле мёртв, и толпа уже у дверей.

«Манганес». К окну подошёл Исаак Манганес, невысокий мужчина с азиатским лицом, сиявший, словно икона, в своём одеянии из эллинского шёлка. Бывший военачальник среднего звена из Арменики, которому менее компетентные начальники отказали в повышении, Манганес начал работать на Атталиета управляющим несколькими поместьями в Арменике. Он оказался настолько способнее, чем сеть кузенов, племянников и – да, сыновей – которые управляли большей частью владений Атталиета, что вскоре стал управляющим всеми азиатскими поместьями. Когда Мелетию выкупили должность стратега Киликийского, Манганес был вызван в Город Императриц, чтобы стать следующим за старшим Атталиетом, отвечая за огромное количество ежедневных дел, которыми старик не любил заниматься. Вот в каком бедственном положении сейчас находятся динаты, подумал Атталиет, когда к нему подошёл Манган. Приходится полагаться на низкородных ради нашего выживания. Что ж, Манган, по крайней мере, ценит роскошь, к которой привык.

«Должен сказать вам, ситуация безнадежна». Манганес знал, что его покровитель предпочитает прямоту и прямоту цветистым притворствам, которые можно услышать при дворе. Именно это, а не проблемы со здоровьем, и было причиной того, что старый воин не входил через Халкские ворота в Императорский дворец, наверное, лет пять. К тому же, как всегда говорил Атталиет: «Зачем мне идти к нему во дворец и терпеть его напыщенных каплунов и клейменных преступников, когда у меня самого дюжина дворцов?» К сожалению, размышлял Манганес, наблюдая, как толпа устремляется к воротам огромной резиденции Атталиета на вершине холма, этот дворец вот-вот будет разграблен и сожжен нечистой ордой. Если только… Что ж, старику придётся первым предложить это. Есть вещи, которые наёмник из Арменики никогда не скажет.

«Ты все учел?» — Белые брови Атталиетеса, подведенные черными прядями, дрогнули, когда он взглянул на Манганеса.

«Сенатор, всё было хорошо задумано. Обман Мелетия, похищение Императрицы, отправка Великого Домикшета и остальных членов Имперской Тагматы на поиски пурпурнорождённых. Вы помните, что я предостерегал от сокращения вашей личной гвардии, хотя мы все были убеждены, что при Великом Домикшете Вардасе Далассене Имперская Тагмата стала нашей личной гвардией. Именно такого развития событий я и опасался. Пока Тагмата находится под властью Императора, наши гарантии её защиты не могут быть абсолютными».

«Ладно, Манганес, ты уже достаточно шумел, закрывая ворота, которые я оставил открытыми», — раздражённо прохрипел Атталиетес. «Почему мы не можем подкупить главарей толпы? Неужели ходячая куча навоза не заплатила так хорошо этому вонючему стаду?»

«Сенатор, у орфанотрофа Иоанниса есть уникальная система поощрений. В одной руке он предлагает пряник: свои приюты и благотворительные больницы. Совершенно недостаточные для удовлетворения их потребностей, но достаточные, чтобы вселить надежду. В другой руке Иоаннис держит свой кнут. Неорион. И, конечно же, в этом деле задействована ещё более мощная сила».

Атталиет слегка кивнул. Блудница, рождённая в пурпуре. Его наследие. Атталиет всё ещё видел Болгаробойцу, важно расхаживающего перед Священным Консисторумом, уперев руки в бёдра, останавливающегося, чтобы поправить чёрную бороду, размышляющего о следующем наступлении на границы Рима. Высокомерие его простоты! Он сбросил пурпурные одежды, кольца и диадемы, чтобы принять просителей с непокрытой головой в тунике цвета пепла. Всегда окружённый своими варварами- головорезами, словно не доверяя собственным придворным; именно он пригласил светловолосую угрозу в самую опочивальню римской власти. Его вечная ненависть к динатам сквозила в каждом грубом, отрывистом высказывании, в каждом жестоком, воровском поступке. Его порочный роман № 29, где он насильственно возвращает поместья динатов тупоумным разгильдяям, которые изначально их не содержали! Почему Болгаробойца не видел истинной славы, которую ему даровали бы высокородные, если бы он включил их в своё видение Рима? Вместо этого угрюмый, безжалостно-простодушный деспот воздвиг свой трон на отбросах крестьян и рабочих.

«Никто не может купить преданность у пурпурнорождённых», — подчеркнул Манган. Он нарочито кашлянул и осмелился подтолкнуть к неизбежному. «Тем не менее, даже у пурпурнорождённых есть свои враги. У нас есть убедительное доказательство этого в этом заговоре, в котором мы стали пешками».

Атталиет медленно отвернулся от окна и, тяжело дыша и тяжело дыша, вернулся к своему креслу, обитому позолоченным бархатом. Его блистательно разодетая свита смотрела на него с почтительного расстояния: два пожилых сенатора; его бесполезный племянник Мануил; четыре прославленных счетовода с, как показалось старику, почти одинаково сморщенными, узкими лицами и косящими, близорукими глазами; его евнух-камергер; и непременный штат из трёх дополнительных порхающих каплунов. Если какое-либо зрелище и могло побудить его к беспрецедентному шагу, который он собирался предпринять, то это было настоящее откровение. Да, их лица сказали ему то, что он давно подозревал, но до сих пор не хотел признавать. Дхинатои больше не могли оставаться одни. Им придётся заключить союз. Союз с Дьяволом. Но с каким Дьяволом?

Атталиетис захрипел от слизи в горле. «Что ж, — сказал он, выдохнув, — вы прочитали все предложения двух вымогателей, которые предложили спасти нас от толпы. Что вы думаете, если это не требование невозможного?»

Манганес оглядел оцепеневшие лица и снова кашлянул. «Сенатор, мы знаем, что у Гетерарха амбиции поменьше».

«Я знаю гетерарха», — внезапно оживился Игнатий. «Мы говорили о лошадях три или четыре раза. Он очень цивилизованный».

«Да». Глупцы, подумал Атталиет. Манган слишком молод, чтобы видеть победы варягов при Скутари и Абидосе, победы, спасшие трон Болгаробойцы. Что за чушь! Он не был Болгаробойцем, а был всего лишь варягом-плательщиком. А теперь ещё и этот варвар -гетерарх, слишком цивилизованный, чтобы кому-то принести пользу. Глупцы.

Выступил седовласый, безупречно выбритый сенатор и магистр Роман Скилиц. Владелец огромных кусков фем Фессалоники и Диррахия, его речь отдавала напускной эллинской элегантностью. «Мой уважаемый коллега, добродетельный наставник и неутомимый верховный правитель. Могу ли я предложить свой вывод? Я объявляю Орфанотрофа низшим источником опасности, предлагая следующие обоснования. Орфанотроф и его вопиющий, облачённый в пурпур собрат страдают от разбавленной крови плебейских сословий. Поскольку они не приучены к обязанностям, предписанным их положением, они быстро устанут от своих высоких занятий». Страдая от изнеможения и нерешительности, вызванных этим истощением, облаченный в полуночный плащ будет вынужден сделать собственный жест рукой, не в предзнаменование нашего собственного опустошения, а мольбоносно, в ответ на жест, который он хотел бы, чтобы мы совершили сегодня, хотя и значительно усугубленный сдерживанием». Невыносимый, изрыгающий дерьмо пустозвон. Джоаннесу едва ли нужно спать по часу каждую ночь, а его брат обладает выносливостью вьючного мула. Как обычно, советоваться с этими паразитами было бесполезно. Старик решит так, как лучше всего решает старик. С его древним, язвенным, бурлящим желудком. И это решение уже принято. «Камерлен. Пришлите моего секретаря». Атталиетис поднял и потряс раздутым кулаком. «Остальные, убирайтесь».