«Вы когда-нибудь посылали разведку в Харим?» — удивился Блиммед. Сарацины контролировали местность всего в нескольких лигах к востоку от Антиохии; разве Константин не беспокоился о том, что неверные могут затеять прямо у его порога?

«Наши сборщики налогов больше не ходят этим путём», — ответил Константин. «Нам не нужны эти доходы, и немногие крестьяне готовы заниматься там земледелием, ведь у них нет никакой защиты, кроме руин кастрона близ Харима». Кастрон — это укреплённый город. «Полагаю, вы предлагаете мне восстановить кастрон? Стоимость вряд ли окупится ростом налоговых поступлений. Вам следует сосредоточиться на военных вопросах, внутренних, с которыми у вас и так большие трудности. Гражданское управление оставьте тем, кто обладает необходимым опытом».

«Тебе не придётся восстанавливать кастрон, Стратег. Мои акриты недавно его видели. Сарацины уже отстроили его для тебя».

На мгновение Константин отказался поверить Влиммеду. Что ж, подумал он про себя, возможно, кто-то действительно стал относиться с презрением к угрозам сарацинов в стенах Антиохии. «Значит, ты думаешь, они остановятся у кастрона? Если это такое грозное укрепление, как ты собираешься осаждать его несколькими изнуренными друнго лёгкой кавалерии?»

«Думаю, если мы появимся, мы их заблокируем. Потом сможем подтянуть осадную технику и заняться стенами».

Константин нахмурился, пытаясь понять смысл этой новой музыки. Она становилась всё более приятной для его ушей. Да, весьма приятной. С осадными машинами на месте предводитель сельджуков, возможно, будет вынужден вести переговоры, невзирая на соглашение с эмиром Алеппо. Его, возможно, удастся убедить отдать свою добычу со значительной скидкой. И эмир вряд ли мог роптать, ведь он уже получил частичную оплату и был бы избавлен от необходимости выплачивать компенсацию своим сельджукским наёмникам. А огромная сумма, оставшаяся в итоге, конечно же, будет возвращена в особую казну Иоанна – за вычетом щедрого вознаграждения для необычайно прославленного инженера, обеспечившего столь успешное завершение. Ах, действительно, очень приятная музыка. Но что, если сельджукские звери не столь благоразумны? Что ж, придётся пойти на этот риск, иначе придётся остаться в Антиохии навсегда. К тому же, был простой способ оправдаться.

Константин выпрямился. «Я согласен с твоим решением, Доместик. Но поскольку твоя цель на данный момент — лишь запугать неверных, чтобы они остались у крепости, я полагаю, что мне имеет смысл отвести свои войска в Антиохию и начать реквизировать необходимое осадное снаряжение». Константин натянул поводья и ускакал, не дожидаясь ответа.

«Какой мерзкий тип», — Зои плотнее закутала лицо вуалью. Её голубые глаза сияли, словно драгоценные камни, в мрачной комнате. Евнух, говоривший только на местном арабском диалекте, поставил серебряный поднос, поклонился и отступил, словно к нему обратились с должным почтением.

Мария сидела, скрестив ноги, на запятнанной льняной подушке и с досадой разглядывала четырех сарацинок, сидевших у стены напротив нее; штукатурка была новой, но гобелен, покрывавший большую ее часть, был изъеден молью и выцвет.

«Представляешь?» — беззаботно сказала Зои. «Я слышала, что их женщины — настоящие рабы, но эмиры и послы, с которыми мы имели дело, всегда были такими цивилизованными. Видимо, здесь они куда менее любезны. Уверена, что их конюшни чище, чем женские покои. Конечно, если бы у этих скотов, сбежавших с нами, был выбор, они предпочли бы прелести своих коней этим смазанным поросятам, которых они называют своими жёнами».

Сарацинки – три пухленьких, едва достигших половой зрелости ребёнка и одна смуглая, хорошенькая молодая женщина – робко захихикали в ответ на пренебрежительный жест императрицы, а затем снова заворожённо принялись рассматривать женщину в шёлковых драпировках, которую они приняли за мать пророка Христа. Мария погладила тыльную сторону ладони пальцами другой руки, избегая вопросительного взгляда Зои.

«Доченька, – увещевала Зои, – ты слишком многого придаёшь этому. Завтра мы будем в Алеппо, вернём нашего Лео, и, без сомнения, эмир тут же порадует нас рассказами о своей экзотической стране. Ты же знаешь, что их литература гораздо более… откровенна, чем наша, дорогая? Полагаю, это объясняет, почему все сыновья Агари так боятся женщин, что вынуждены держать их взаперти. В конце концов, они слышали столько историй об этих… искушениях. Жаль, что реальность так безыскусна. Ты заметила, какой у них грубый цвет лица?»

«Мы никогда не увидим Алеппо». Голос Марии был таким низким и хриплым, что казалось, будто он едва принадлежит ей самой.

«Доченька! Не говори мне, что Пророк, бродящий по Востоку, взял тебя своей наместницей. Ты мрачна, как богомил. Откуда ты получила это... намёк?»

«Он мне сказал». Внезапно Мария вскинула голову, глаза её вспыхнули, и она выплюнула эти слова. «Он мне сказал, пока любил меня!»

Зои задумчиво поджала губы. «Дорогой мой, — сказала она с тревогой и предвкушением, — не хочешь ли ты рассказать об этом подробнее?»

Глаза Марии почти фосфоресцировали. «Я намеревалась убить его. Как и во сне. У меня даже был нож».

Зои закрыла глаза и прислонилась к стене. «Ах, дорогой, я надеялась, что всё это позади. Это было так давно. Ты не должна снова и снова переживать этот... несчастный случай с каждым другим мужчиной. Все знают, что ты не виновата».

«Никогда не было человека, подобного этому. Харальду». Мария сжала руки и склонила голову; её голос гипнотизировал. «Все остальные просто вытягивали из меня яд, высасывая гниль моей души хоботком между ног, питаясь этой мерзкой кашицей, потому что это единственная пища, которую может переварить их собственная порча. Они оставляют меня опустошённым, но очищенным от моих собственных токсинов. Этот человек наполнил меня сиянием звёзд. Солнца. Тысячи солнц. Светом чистым и обжигающим. Сиянием, в котором раскрывается каждая судьба. Светом, в котором я видела любовь и смерть как любовники, соединённые в безумном экстазе, который я делила с ними. В тот момент, когда этот свет вспыхнул до бесконечного сияния, он предложил мне обмен. Он предложил мне этот свет в обмен на мою жизнь. Он предлагает эту сделку каждому, к кому прикасается. Я видела это в его глазах. В его глазах заперты души, тысячи тысяч душ на тысячу лет. Я знаю. Теперь я с ними. Он жив, а я умру.

Зои присела рядом с Марией и взяла её вялую, почти безжизненную руку. «Доченька, — сказала она со вздохом, — теперь ты вошла в царство, которое я, возможно, знаю лучше тебя». Она обняла Марию за застывшие от видения плечи. «Наш Харальд Комэс околдовал тебя. Страх — сильнейший афродизиак; он не только возбуждает страсть, но и связывает души. Ты ведь была там, когда он убил того человека, не так ли?»

Мария оцепенело кивнула. «Кровь меня возбуждает. Я хотела, чтобы он снова занялся со мной любовью».

Зоя на мгновение подняла брови. «Что ж, — сказала она подытоживая, — каждый из нас терзаем своими страстями. Я — рабыня простых ласк и самых скромных привязанностей, в то время как ты, будучи гораздо более… космополитичной, развила в себе более… сложные желания. Мы никогда не сможем полностью исчерпать эти страсти, но всё же можем обрести мудрость, чтобы выдержать их. Ты мудра, дитя моё, ты будешь терпеть ещё долго после того, как этот Харальд Комэс вернётся к белогрудым девам далёкой Туле». Зоя поцеловала Марию в лоб. «Мне кажется, твоё необоснованное беспокойство о нашем затруднительном положении пробудило в тебе воспоминания о золотом великане. Когда мы снова его увидим, он покажется тебе всего лишь очередной тавро-скифской диковинкой».

«Ты не боишься, мама?» Глаза Марии были широко раскрыты и пылали.

«Конечно, нет. Я — самое ценное существо в глазах нашего Господа. Выкуп, который я могу принести, гораздо ценнее любой цели, которую можно было бы достичь, предав свою душу на суд Божий. Никто, достаточно умный, чтобы украсть меня, не будет настолько глуп, чтобы убить меня».

Зоя погладила пальцами пушистый висок Марии. Нет, доченька, я не боюсь рук, в которые попала, какими бы грубыми и немытыми они ни были. Я не боюсь заточения, которое, вероятно, будет долгим, дольше, чем я могу позволить твоему драгоценному сердцу страдать прежде, чем оно должно. Но теперь я знаю, что нужно сделать, когда мы наконец вернёмся в мой город, к моему народу. И когда я думаю об этом, я чувствую страх.

Мандат, главный разведчик Имперских Экскубиторов, обратился по-арабски к коренастому человеку с неопрятной бородой, мелкому торговцу, судя по его немощеным рукам и грязной льняной одежде. Торговец обнажил несколько почерневших зубов, бормоча что-то нараспев; говоря, он, казалось, отчаянно цеплялся за смутный, цепляющийся за землю утренний туман. Мандат указал на чашу мужчины и приказал денщику наполнить её вином. Он поклонился торговцу и отступил назад, чтобы поговорить с Блиммедом и Харальдом.

«Он араб из этих мест, а не сельджук», — сказал мандатарий, жилистый мужчина с пугающим взглядом, который обычно одевался так же, как акриты, которыми он руководил. «Он говорит, что они перестроили кастрон для обороны и не хотят ссориться с римлянами. По его словам, сельджуки убили правителя кастрона и отправили гонцов на восток». Мандатарий нахмурил густые, выгоревшие на солнце брови, на мгновение сосредоточив свой обычно блуждающий взгляд. «Он говорит правду. Мне нет нужды усиливать его допрос».

Блиммед кивнул в знак согласия. «Проследи, чтобы казначей позаботился о нём». Он повернулся к Харальду. «Похоже, наёмник задумал что-то своё. Ты готов допросить сельджука?»

Харальд вытащил из-за пояса нож и кивнул. Акриты Блиммеда преследовали отряд сельджукского арьергарда и сумели захватить в плен одного сельджукского воина.

«Хорошо, — сказал Блиммидес. — Важно, чтобы вы это сделали. Они считают вас, светловолосых, демонами, мстителями за Христа».

Сельджук ждал, стоя на коленях, со связанными за спиной руками. Харальд заставил его руки успокоиться. Это было не его занятие, и оно требовало смелости, о которой он раньше и не подозревал. Но Блиммед убедил его, насколько это важно. И ему не нужно было убеждать в важности жизней, которые этот негодяй мог спасти, когда его язык был склонен к болтливости.

Яркие, дикие глаза сельджука расширились, когда он увидел приближающегося золотого великана. Затем он вспомнил своего свирепого отца и старших братьев, которые его ударили, и плюнул на сапоги демона. Аллах скоро примет его.

Харальд задержал взгляд сельджука. Он протянул руку и перерезал верёвку, которой были связаны руки сельджука, а затем поднял его. Он сделал знак денщику подать ему миску с пареным зерном и кусочками нарезанной баранины. Сельджук посмотрел на миску, понюхал и рявкнул что-то на своём отрывистом языке. Акрит, знавший сельджукский диалект – а таких было много – обратился к Григорию по-гречески, который затем перевёл Харальду.

«Он говорит, зачем ему травиться? Он — простите, Харальд Нордбрикт — называет вас огромной свиньей».

Харальд взглянул в разъярённое, странно самодовольное лицо. Мужчина был ненамного старше Харальда, с густой чёрной бородой и острым красивым носом. Он явно гордился своей неукротимой воинственностью и, вероятно, был одним из их офицеров. Харальд взял чашу из рук сельджука, закинул несколько пригоршней еды в рот, долго жевал и проглотил, прежде чем вернуть чашу. Сельджук выхватил чашу у Харальда и сожрал остатки, словно прожорливый пёс.

«Хочет ли он ещё?» — спросил Харальд. Сельджук кивнул, и принесли ещё одну чашу, которую Харальд попробовал и подал. Затем ещё одну. Желает ли гость пить? Принесли разбавленное вино, попробовали и налили ему. Насытился ли гость наконец? Сельджук кивнул, глаза его засияли, уверенный, что Аллах околдовал его врагов.

Харальд жестом показал, что избавит сельджука от бремени пустого кубка. Отдав кубок денщику, он резко повернулся, сжал лоб сельджука, словно тисками, и аккуратно отсек ему правое ухо.

Сельджук застыл от шока; кровь струилась по его шее и капала с плеча. Харальд схватил сельджука за челюсть, разжал ей ухо и засунул его внутрь. «Скажи ему, пусть съест своё ухо!»

Сельджук упал на колени, кашляя и блея. Харальд опустился на колени рядом с ним, закрывая сельджуку рот и нос. «Ешь!» — глаза сельджука, казалось, хватались за воздух, которого не хватало лёгким. Харальд снова поднёс нож к отчаявшемуся лицу. «Скажи ему, чтобы съел своё ухо, или я скормлю ему другое ухо, а потом нос, — Харальд дождался перевода и срезал кожу с кончика носа, — а потом заставлю его съесть нос, свисающий между ног». Он опустил нож к животу мужчины, разрезал грубую льняную одежду и сделал неглубокий надрез поперёк живота. «А если он не будет есть, я найду другой способ набить ему живот». Затем Харальд приставил окровавленное остриё кинжала к слёзной железе правого глаза сельджука. «Когда он всё это увидит, мы угостим его десертом. Он без труда проглотит свои глаза. Харальд толкнул сельджука в лицо и опрокинул его навзничь. «Тогда наши врачи позаботятся о том, чтобы он выжил».

Харальд возвышался над сельджуками, словно древний титан. «Первый вопрос спасает его глаза».

После нескольких минут словесного допроса сельджук с благодарностью сохранил всё, кроме ранее лишённого правого уха. Это была зловещая история. Сельджуки были на жалованье у эмира Алеппо, но теперь планировали оставить императрицу себе. Они намеревались встретиться с более многочисленным сельджукским войском, наступающим с востока, а затем отступить со своей добычей к ряду горных редутов в Северной Персии, вне досягаемости любой державы, даже римлян. Выкуп, который они вымогали, должен был покрыть их западные амбиции. По этой причине они не видели необходимости в выдаче императрицы после удовлетворения своих требований; ведь если бы их требования были удовлетворены, они бы вскоре оказались в состоянии войны с римлянами.

Блиммед попросил Харальда и Григория сопровождать его. Они поднялись по каменистой тропе, которая змеилась к вершине отвесного выступа. Кастрон, теперь находившийся на расстоянии четырёх-пяти полётов стрелы, казался зловещим призраком в лунном свете – скорее, подземельем, чем городом. Тёмные стены простирались всего на два полёта стрелы каждая, но достигали добрых двадцати пяти локтей в высоту и уходили корнями в грубо обтесанную вершину, на которой едва могли удержаться несколько чахлых деревьев. Зубчатые зубцы тянулись по верху стены; в зубчатых проёмах бледным свечением виднелись одежды сельджукских часовых.