Восемь. Маяк замерцал на мучительное мгновение. Затем, ярче вечерней звезды, свет, зародившийся в далёком Тулоне, взорвался и вспыхнул на последних просторах Малой Азии. Жаль, подумал Иоанн, быстро повернувшись и направляясь обратно во дворец. Сенатор и магистр Никон Атталиет потерял своего любимого сына.

Иоаннис открыл дверь в небольшую прихожую на первом этаже, заброшенное помещение, которое когда-то использовалось для хранения кадильниц и икон, загромождавших Магнару во время церемоний. Иоаннис распорядился переплавить многие из этих ненужных сокровищ в более утилитарные вещи. Гость ждал в темноте, и Иоаннис зажег одну масляную лампу. Много лет назад он узнал, что мерцающий свет на его лице пугает людей гораздо сильнее, чем просто его голос, доносящийся из тени. «Спасибо за ожидание», — сказал Иоаннис гостю.

Мужчина неуклюже переступил с ноги на ногу, обутую в сандалии, и низко поклонился. Грубая мешковина туники обнажала толстые, крепкие икры. Лицо у него было круглое, но с длинными шрамами, похожими на швы, от которых щеки, казалось, свисали, словно прикрученные к лицу проволокой; нос, густо пронизанный венами, был усеян двумя бородавками. От него пахло дешёвым, смолистым вином.

«Я хотел, чтобы вы и ваши друзья узнали правду, прежде чем динатои начнут распространять ложь о городе», — сказал Иоаннис. «Ужасная трагедия произошла из-за халатности сильных мира сего, у которых так много, а у вас так мало. Тех самых, которые препятствуют всем усилиям вашей имперской администрации облегчить ваши страдания».

«Никто не сделал для нас больше, чем ты, которого мы почитаем как благословенную десницу Христа Царя, Орфанотроп», – произнёс мужчина грубо-подобострастным голосом, рычанием медведя, искренне поклоняющегося льву. Он прижал широкие, покрытые струпьями кулаки к тунике, говоря это с жестом смирения и тревоги. «Ты знаешь, как сильно мы, люди, обязаны тому, что ты сделал».

Джоаннес с удовлетворением разглядывал сжатые, словно окорок, кулаки. Мясник – он не знал настоящего имени этого человека, да и не хотел знать – когда-то был настоящим мясником. Он влип в драку с префектом за то, что тот покупал свинину за городом по ценам ниже официально установленных оптовых, а затем завышал цену в своей городской лавке. Конечно, не это преступление стало для него приговором; его судьба была предрешена отказом делиться с префектом необходимой долей незаконной прибыли. Джоаннес нашёл Мясника в башне Неорион, где тот часто искал подходящие инструменты для своих бесчисленных махинаций. И теперь Мясник всё ещё оставался своего рода мясником.

Иоаннис шагнул вперёд и обхватил могучие плечи Мясника своими гротескными пальцами. «Весь день я молился Святому Покрову, умоляя Святую Матерь дать мне силы донести мою скорбь до друзей в городе, которые должны первыми узнать об этом бедственном событии». Иоаннис отечески погладил Мясника по плечу и понизил голос до неловкого, хриплого шёпота. «Нашу пурпурнорождённую Мать изнасиловали сарацины».

Затуманенные глаза Мясника застыли от потрясения, а затем оттаяли от текущих слез. Богородица, Богородица, Богородица, — неистово причитал он, — о, умоляем мы, Святая Матерь, пощади нашу Матерь, пощади нашу Матерь... О, Богородица, Богородица... моя Мать, моя Мать. Мясник ударил себя в грудь твердыми как камень кулаками, упал на колени и начал рвать перед своей туники в клочья. Иоаннис наблюдал, как всегда недоверчиво относясь к преданности черни раскрашенной блуднице, которую они называли своей Матерью. В случае Зои это была не просто многовековая ассоциация Императрицы римлян и Матери ее народа с Императрицей Небесной и Матерью Божьей; Зоя также носила наследие Болгаробойцы, вплетенное в ткань её пурпурного существа, Болгаробойцы, который усердно и, когда это было необходимо, безжалостно защищал жителей своего города и своей империи от безжалостных набегов динатов. Увидев перед собой стенающего Мясника, Иоанн вновь напомнил себе, что Македонскую династию придётся вырезать из сердец бушующей толпы с величайшей хирургической точностью.

Иоаннис опустился на колени рядом с пускающим слюни Мясником и прижал к себе его жирную, шершавую голову. «Брат, брат», – пробормотал он тихо, словно далёкая дрожь земли. «Не бойся за нашу Мать. Я уже отправил Великого Домоседа и нашу Императорскую Тагмату на спасение её святой особы». Звериные глаза с благодарностью обратились к Иоаннису. «Да, брат. Давайте же подумаем о том, чтобы превратить наши слёзы в праведное возмездие. Здесь была вина». Мясник напрягся. «Да. Это Дхинатой Мелетий Атталиет трусливо бросил нашу Пресвятую Матерь на растерзание нечистым еретикам. Этот мерзкий изменник теперь вне нашей досягаемости, но отец, демон-отец, замышлявший этот заговор против нашей Матери, вполне в ваших руках».

Мясник вскочил на ноги, сжимая пальцами воздух. Грудь его вздымалась от ярости.

«Вон там!» — прогремел Иоанн. «Видишь его!» Иоанн протянул свою огромную руку в тёмный угол прихожей. «Архангел Михаил! Он, кажется, ведёт тебя на мщение тем, кто, лишив тебя всего, кроме любви твоей Матери, теперь хочет лишить тебя твоей Императрицы! Иди к своим друзьям в Город и расскажи им, что повелел тебе Архангел!»

«Архангел Михаил, посланник Божий!» — взревел Мясник, устремив восторженный взгляд в пустой угол.

Августа Феодора обхватила длинными руками свой стройный торс, её конечности были напряжены, а лицо выражало боль, словно она пыталась сломать себе рёбра. Глаза её наполнились слёзами; почему-то горе сделало её гораздо моложе, почти мальчишеской. «Спасибо, что сам рассказал мне, отец. Ты же знаешь, твои наставления – бальзам от всех моих тревог».

Алексий, Патриарх Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры, мягко улыбнулся. Он прибыл в загородный дворец Феодоры, как только его информаторы в Магнаре принесли ему известие о похищении её сестры. Патриарх не выказывал никаких признаков усталости после долгой ночи в пути. У него было сильное, но изящное лицо; длинный, выступающий нос с острым кончиком, возвышающимся над тонкими, почти женственными губами. Его густые, несколько грубоватые брови были прочерчены чёрными прядями и заканчивались на висках жесткими пучками; борода походила на вытянутую тонкую, чистейшую серебряную проволоку. Его маленькие чёрные глаза были яростными, но сдержанными, как охотничьи кошки на поводке.

«Я боялась за неё, — сказала Феодора. — Да простит меня Вседержитель, что я не отбросила свою гордость и не пошла к ней со своими страхами. Я никогда себе этого не прощу».

«Не было причин для опасений по поводу этого паломничества, по крайней мере, на территории сарацинов. Я сам навёл справки». Голос Алексия был густым, как и его глаза, и, казалось, обладал гораздо более сильным воздействием, чем патриарх осмеливался демонстрировать в этот момент. «Вероятно, я не смогу подтвердить свои подозрения. Но я считаю, что это похищение – дело рук еретиков, называющих себя христианами, а не Сынов Агари».

Феодора сразу поняла, о ком говорил Алексий. «Отец, я не могу поверить, что даже Иоанн мог подумать об этом. Отец, он не мог удержать своего брата на троне без моей сестры. Почему?»

«Если это он, он не стал бы действовать против твоей сестры, и я действительно верю, что ей не причинят вреда. Я подозреваю, что это какие-то козни против Дхинатоев. Твоя сестра просто находится в опасности, которая разделяет нас всех. В своём демоническом стремлении к личным амбициям, в своих постоянных и дьявольских нападениях на меня и Единую Истинную Веру, находящуюся под моим покровительством, Иоанн угрожает каждой душе, рождённой в этом мире с этого момента и до тех пор, пока не прозвучит трубный глас суда. Я боюсь не Иоанна, убийцы людей. Иоанна, убийцы душ. Понимаешь ли ты истинную серьёзность его преступлений, дитя моё?»

Феодора задумчиво уставилась в пол. «Я знаю, что он пытается переписать типики сотен монастырей, чтобы вывести их из-под вашей юрисдикции». Алексий правил фактически империей внутри империи, состоящей из тысяч церквей, обширных земельных владений, целой системы патриарших судов и огромного бюрократического аппарата, управляющего всем этим. Одним из основных источников дохода были доходы от монастырей, которым патриарх даровал типики, или уставы; издавая типики с императорского разрешения, Иоанн мог перенаправлять эти доходы из империи Алексея в свою.

Алексий сложил свои длинные изящные пальцы под самым подбородком; его золотые кольца отражали свет единственного латунного канделябра. Он был одет в богато расшитое белое одеяние и белую шаль, украшенную золотыми крестами. Его взгляд был безграничен, он выслеживал добычу. «Иоанн ослабляет Единую Истинную Веру в тот момент, когда ей требуются все ресурсы для борьбы с гораздо более злокачественной заразой. Епископ Древнего Рима — коварный слуга падшего Архангела, и то, чего не смог достичь сам сатана, эти так называемые римские понтифики могут добиться с помощью этого филиокве, которое они, как демоны, стремятся вставить в Святой Символ веры. Их настойчивое утверждение, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, а не от Отца через Сына, отрицает действие этого Духа в наших душах. Более того, это отрицает божественное наследие Самого Вседержителя от Бога Отца». Если латинскому символу веры будет позволено стать стандартизированным во всех христианских епархиях, то каждая душа, принимающая таинства согласно этому учению, окажется в опасности. Одним этим нечестивым словом неверный победит нас, и Врата Ада примут всех потомков Адама. Но я не смогу бороться с этой заразой, пока не искореню Иоанна.

Теодора перекрестилась. «Я всегда презирала Иоанна. Но до сегодняшнего вечера я не понимала до конца, насколько важно противостоять ему. Я помогу тебе, чем смогу, отец».

Алексиус отвел взгляд, и его взгляд наконец остановился на какой-то невидимой цели. «Да, дитя мое. Я уверен, что ты это сделаешь».

«Я приказываю остановиться», — сказал стратиг Константин.

К нему обратился дозорный Никон Блиммидес. Казалось, Блиммидес за одну ночь постарел на десять лет.

«Эта погоня — бесполезное самобичевание», — продолжал Константин. «Мы будем слишком измотаны, чтобы сражаться, когда доберёмся туда. И это при условии, что мы вообще идём по верному пути. В конце концов, ваш так называемый интеллект ответственен за эту катастрофу, за то и за глупость Атталиета, да помилует его Вседержитель. Если бы я знал, что мы имеем дело с сельджуками, я бы непременно остался с императрицей и сам принял командование. Этого бы никогда не случилось».

Харальд слушал, уже ненавидя это имя. Сельджуки. Они верили в Маумета, или Мухаммеда, как его называли римляне, который был либо сыном, либо колдуном бога по имени Аллах. У сельджуков было много общих черт с печенегами: они кочевали огромными ордами на настоящих табунах быстрых коней, на которых мастерски ездили; они не дорожили жизнью в бою; и у них даже были такие же жучьи лица. Но сельджуки были богаче и организованнее печенегов, потому что уже начали покорять менее воинственных сарацинов в богатой стране далеко на северо-востоке, называемой Персией. Блиммед сказал, что сельджуки никогда раньше не заходили так далеко на запад, и что это, вероятно, было племя отступников, нанятое эмиром Алеппо. Однако Доместик также сказал Харальду, что считает сельджуков «чумой», которая когда-нибудь распространится на запад и заставит римлян забыть обо всех остальных врагах.

Но прямо сейчас сельджуки отступали на восток с поразительной скоростью, и, несмотря на мучительные вечер и ночь в седле, быстрые, лёгкие кавалерийские отряды императорских экскубиторов и фемской армии Антиохии (из фемской армии Киликии практически не осталось ни лошадей, ни людей) не могли их обнаружить. Преследование по равнинам долины реки Оронт оказалось особенно жестоким для варягов, которые просто не могли конкурировать с римлянами, но поддерживали темп исключительно благодаря выносливости и упорству. И теперь они снова поднимались, к скалистым предгорьям, которые вскоре должны были подняться на ещё более мучительную высоту.

Блиммед услышал приближающийся топот копыт и окликнул всадника, одного из бесконечной череды акритов, всю ночь скакавших впереди и позади колонны. Он повернулся к Константину: «Если мы не перехватим их до того, как они доберутся до Алеппо, я уверен, мы не увидим нашу императрицу ещё долго. А выкуп может оказаться неподъемным».

«Уверяю вас, наш отец выполнит любые требования ради безопасности своей жены», — возмущённо заявил Константин. Он не добавил, что цена уже установлена и в любом случае будет пополнена из резервного фонда, который Иоаннис накопил, увеличив втрое налог на окна, взимаемый год назад во всех восемнадцати азиатских фемах.

«Эмир Алеппо заключил союз, о котором вскоре пожалеет, — сказал Блиммидес. — Возможно, он не сможет контролировать своих слуг-сельджуков. И, уверяю вас, они далеко не так хорошо знакомы с имперским протоколом, как добрый эмир».

Константин выпрямился в седле, тревожные сигналы звенели в его измученном дорожной схваткой черепе. Это был бы конец всему. Почему Иоаннис не догадался об этом? Затем тревожные сигналы сменились более приятной музыкой. Что ж, возможно, августейший Орфанотроф Иоаннис просто не мог диктовать всё «Брату» здесь, в далёкой Антиохии. Возможно, «Брату» придётся спасти это, возможно, не столь тщательно спланированное предприятие собственной дальновидной инициативой. Ах да, «Брат» должен быть осторожен; он высоко тянется, и ему следует подстелить солому, чтобы смягчить падение, если он не достигнет своей цели. «Каков твой план, Домашний?» — прорычал Константин с притворным безразличием.

«Я полагаю, они остановятся, напоят и накормят лошадей и отдохнут несколько часов. Затем они отправят половину своих сил в одном направлении, чтобы сбить нас с толку или даже запугать, а остальные направятся прямо в Алеппо. Я полагаю, они сделают остановку в укреплённом месте».

«Между нами и Алеппо?» — раздраженно спросил Константин; Блиммед разваливался на части. «Он был типичным кадровым военным, — подумал Константин, — восторженно кричащим на собственной навозной куче, но совершенно растерянным перед лицом настоящей беды. Ближайшее укрепление всего в восьми лигах от Алеппо. Зачем им там задерживаться?»