Ноющий череп Харальда не мог сдержать ярости ни на мгновение. «Симеон, — крикнул он, — сам Император приказал мне отдать свою жизнь и жизни всех моих людей ради защиты нашей Матери! Я не буду стеречь ослов, пока она остаётся без защиты!» Харальд шагнул к Атталиету и, прищурившись, посмотрел на надменного Стратега, с удовлетворением заметив в нём искру страха. «Симеон, скажи этому напыщенному павлину, что мы скорее умрём, чем отступим от особы Императрицы, и если Стратег Атталиет захочет иного, ему придётся сначала убедить мой собственный меч!» Харальд не стал добавлять, что теперь в императорской карете едет другая жизнь, ради которой он тысячу раз пожертвует своей.

Григорий перевёл с восхитительной выразительностью. Бледный лоб Атталиета залился краской, Блиммед не пытался скрыть улыбку, а Симеон уставился на него так, словно Харальд надел красный шёлк на императорский пир. Его безжизненные пальцы внезапно сжались в довольно сильном волнении. Симеон сделал несколько шагов к карете Её Императорского Величества и постучал в окно. Дверь слегка приоткрылась, и Симеон просунул голову. Через мгновение он вернулся к всё ещё безмолвной группе военных, к нему вернулось его мертвенно-бледное самообладание. Он ничего не сказал.

Дверь императорской кареты распахнулась настежь. Позолоченные деревянные ступеньки уселись пылью, Лео вышел в сверкающем белом шёлке, за ним последовал Феодор с шёлковым зонтиком с золотыми кисточками, который он быстро раскрыл. Михаил Калафатес выскочил, затягивая кожаные ремни новенького бронзового нагрудника с тиснёным изображением вздыбленного льва. Лев протянул руку в карету, и красная шёлковая туфелька Зои, пурпурнорождённой, украшенная жемчугом и золотом, потянулась к большой римской дороге, по которой она путешествовала, возможно, сотню гребных отрезов, ни разу не ступив на неё.

Поддерживаемая Лео, с лицом, скрытым под алой повязкой, Зоя наблюдала, как её командиры пали ниц перед ней. Когда они снова встали, она обратилась к Грегори хриплым, бесстрашным голосом.

«Стратег Атталиет — старший военачальник, и как таковой он представляет волю моего мужа, нашего отца, в вопросе моей защиты. Комис Харальд, если вы не выполните его приказ, я прикажу вашему центуриону без промедления привести в исполнение наказание за измену». Она повернулась и пронзила Халльдора взглядом, от которого побледнело даже его лицо. «Если ваш центурион не выполнит этот долг, я прикажу дозорному Блиммеду казнить обоих предателей».

Харальд посмотрел на Блиммеда и не увидел никаких признаков того, что его друг не выполнит приказ императрицы. Он сдержал ярость от собственного бессилия, но его грудь налилась свинцом от мысли, что Мария разделит судьбу своей императрицы. Но, возможно, Блиммед был прав; обоз был целью. Чего он мог добиться, теперь вынужденный положить голову Халльдора на плаху и вызвать на бой своего друга, Блиммеда? И, похоже, императрица была полна решимости сама казнить себя. Почти не дыша, Харальд низко поклонился, отдал приказ варягам передислоцироваться и отступил к коню, скрестив руки на груди. По крайней мере, у него был другой ответ. Это был стратег Мелетий Атталиет, который желал смерти его императрицы.

Укрывшись зонтиком от палящего послеполуденного солнца, Зоя поцеловала Михаила Калафата в лоб и пожелала ему благословения Пресвятой Богородицы. Затем, с помощью евнухов, она вернулась к своей карете и села рядом с Марией.

«Мы подождём здесь», — спокойно сказала Зои. Её губы чувственно шевелились. «Когда нас наконец уберут и мы останемся наедине, ты должна рассказать мне о твоей… вчерашней беседе с Коумами. Ты зажгла в его глазах такой огонь, и, моя дорогая… ну, я никогда не видела твоего лица таким… жадным. Мы поговорим об этом в предстоящие долгие дни. Ты же знаешь, твоя мать обожает… подробности».

Мария молчала, заблудившись в лабиринте страха и желания. Неужели это и есть та самая смерть, которую его глаза обещали ей прошлой ночью? Здесь ли пересекались три линии?

«Доченька!» — успокаивающе сказала императрица. «Тебя, конечно же, не беспокоит... это», — Зоя лениво махнула рукой. «Симеон уверяет нас, что эмир Алеппо очень гостеприимен».

Блиммед указал на пыльные циклоны, возникшие в голове и хвосте длинных, неподвижных имперских колонн. Его пехота поднимала собственные красноватые облака, возвращаясь в строй, разбросав тысячи железных шаров с шипами, называемых «колючками», по равнине между дорогой и морем. «Вот, Харальд Комэс. Видишь, они окружают колонну с обоих концов. Теперь они развернутся, чтобы подойти, когда солнце за ними. Вот почему я расставил свои «колючки» со стороны моря. Если бы я отдавал приказы, я бы послал туда свою лёгкую кавалерию», – он указал на север, на далёкую точку вдоль побережья, – «и туда», – теперь Блиммед указал на юг, – «и раздавил бы их в своих клещах, когда они нападут на обоз». Блиммед хлопнул в ладоши и с восхищением посмотрел на строй варягов в сверкающих кольчугах.

«К счастью, ваши люди умело обороняются. Что ж, удачи, Комс Харальд». Блиммедес лихо помахал рукой и поскакал обратно к императорскому обозу.

Харальд повернулся к своим людям, спешился и выстроился лицом к морю, как и советовал Блиммед. Харальд поставил лучников позади первой шеренги, вооруженной копьями и поднятыми щитами. Перегруженные мулы за лучниками хрипели и ревели, а денщики нервно переговаривались. Харальд выехал перед варягами, приподнялся на стременах и попытался найти баланс между собственным отчаянием и доблестным призывом, который лишь ещё больше унизил бы его людей; они знали, что охраняют мулов и ковры.

«На этот раз люди Маумета не будут призраками», — ровным голосом прокричал он, словно отдавая обычные указания. «Помните: сначала нужно пристрелить лошадей, а потом пронзить их копьями. А потом, если люди всё же пойдут против нас, мы дадим им почувствовать укус гуннской стали!» Харальд ожидал получить такое нерешительное подтверждение, но бормотание лишь усилило его тревогу. У людей есть полное право унывать, подумал он, словно жеребцы, которых заставили тащить плуг рядом с быком и мулом.

Примерно через четверть часа с моря донесся звук. Сначала он напоминал свист ветра в узком отверстии, но быстро нарастал и распадался на трели огромной разъярённой стаи. Вскоре море окутал ржавый покров, а затем из солнца вырвалось сверкающее облако пыли. Шум, казалось, наступал и отступал в ужасном, пронзительном вопле. Сарацинское войско мчалось вперёд с невероятной скоростью, словно природа каким-то образом сжала время. Они были одеты во многом подобно римским акритам, эффектно в серебряно-белых доспехах, шлемы и изогнутые клинки мерцали на фоне облака пыли, которое они, казалось, обгоняли. Их неземной вопль, нарастающий и затихающий в яростном ритме, действовал на нервы. Харальд стоял в центре своей варяжской стены, выставив щит, и отдал своим лучникам приказ стрелять. Почти мгновенно огромные белые, чёрно-серые в яблоках кони в авангарде рухнули, их ноги подкосились и перекосились. Но остальные перепрыгивали через извивающихся животных и их несчастных всадников, почти не пытаясь избежать столкновения со своими. Харальд шагнул вперёд и выставил копьё. Стрелы застучали по варяжским щитам – Харальд недоумевал, как конные стрелы достигают такой невероятной точности стрельбы из лука, – но ответный залп сбил ещё один ряд всадников. Остальные продолжали наступать, теперь уже всего в сотне локтей от них.

Всадники резко развернулись, обрушивая лёгкие метательные копья на варяжские щиты, и повернули на север. Варяжские лучники дали ещё один залп, и кони с всадниками начали сбиваться в кучу; следующие ряды отказывались продвигаться за шатающийся бруствер из павших лошадей. Сарацинские стрелы продолжали с удивительной силой обрушиваться на стену щитов скандинавов, но Харальд не видел ни одного упавшего варяга. Харальд крикнул Халльдору и Ульву, чтобы те подошли к центру.

«Мы убили достаточно их лошадей?» — сухо спросил Халльдор.

Харальд покачал головой. «Они казались достаточно дерзкими даже на расстоянии выстрела из нашего лука. Возможно, они подстрекают нас начать собственное наступление... Кристр!» Внезапное озарение сжало Харальда в животе. «Это всего лишь отвлекающий маневр! Императрица!» Харальд запрокинул голову и взревел так, что его было слышно даже сквозь пронзительный вой сарацинов. «Вепрь!»

Цепь варягов почти мгновенно перестроилась в непробиваемый клин свиного строя. Харальд принял удар на себя, по бокам стояли Халльдор и Ульф. Сарацины на мгновение затихли, когда варяжские топоры застучали по щитам. Когда вепрь двинулся на юг, конная ярость сарацинов устремилась, чтобы притупить его морду.

Харальд не знал, как долго Ярость овладевала им. Облегчение от того, что он снова ощутил благосклонность Одина, было столь огромным, что он думал, будто сможет рубить и рубить, пока клинок не сотрётся до основания. Сарацины действительно были храбры; они шли вперёд бесконечными рядами, с воющими чёрными лицами и агатовыми глазами, с серебристыми дугами. И они безжалостно гибли под скандинавскими клинками. Сапоги Харальда были пропитаны кровью, когда орда сарацинов наконец исчезла, почти испарившись, словно морской туман, отступающий от утреннего солнца.

Дорога впереди была усеяна трупами. Словно ужасные цветы, белые одежды и стёганые хлопковые куртки были запятнаны ярко-красным. Сначала трупы римлян и сарацинов, затем всё больше римлян, стёганые доспехи промокли, безрукавки покрылись красной коркой, конические шлемы валялись повсюду. Лошади блеяли в агонии, к ним присоединялись крики людей. Стервятники описывали непристойные круги в небе. Армия Киликии была практически уничтожена.

Императорские экипажи были окружены невысокой грядой трупов. Несколько евнухов в белых одеждах сидели, причитая, ударяя себя в грудь и раздирая шелковые подолы; Симеон стоял, словно труп, который не смог упасть. Темноволосая женщина в шелках бродила в оцепенении, и Харальд, с вырывающейся грудью, бросился к Марии. Но нет, это была Анна. Затем Харальд увидел пурпурную карету императрицы. Громоздкая четырёхколёсная повозка перевернулась. Распахнутая настежь дверь с золотыми завитками, покрытая белым лаком, была открыта. Оцепеневший от ужаса Харальд заглянул внутрь. Запах, оставшийся в воздухе, её запах, душил его тоской. Карета была пуста.

Блиммед рванулся вперёд и спрыгнул с коня, его лицо под золотым шлемом было бледным и хмурым. Явно потрясённый, он споткнулся о трупы и заглянул в карету. Он повернулся к Харальду с болью в глазах и прошептал: «Ты лучший тактик, мой друг». Затем он перевернул один из трупов сарацина. У мужчины была аккуратная чёрная борода и гнилые зубы, видневшиеся между слегка приоткрытыми бордовыми губами. Один его глаз превратился в синевато-багровый синяк, но другой был открыт, и зрачок был чёрным, как вороново перо. «Не сарацины», — хрипло сказал пристав, и на глаза навернулись слёзы. «Сельджуки».

Харальд посмотрел через равнину на море; солнце скользило лучами по далёкой золотистой ряби. Он обернулся, и снежные вершины на востоке вспыхнули сиянием падающего оранжевого шара. Где была его Мать? И где была его любовь? Рассеянно, боль была слишком сильна, чтобы думать, он начал осматривать павших, ища признаки жизни. Он толкнул плечо и перевернул безжизненное тело на спину. Он узнал теперь уже помятый бронзовый нагрудник прежде, чем увидел лицо. Михаэль Калафат. Харальд сорвал нагрудник и закричал, прося воды для окровавленных губ. Калафат был жив.

«Комес!» Харальд оставил Калафата с водоносом и побежал к Блиммеду, который стоял на коленях у тела, извлеченного им из-под нескольких убитых сельджуков. Его надменное лицо было почти безмятежным, тело стратига Мелетия Атталиета покоилось вечным сном, его золотой нагрудник был пробит сломанным копьем, а золотой шлем вдавлен в череп чуть выше уха. Блиммед почтительно закрыл глаза Атталиета, закрыл свои и прошептал эпитафию стратигу: «Он сражался храбро».

Дворец Магнара был тёмным и пустым, стены были завешены гобеленами, золотой трон казался неясным силуэтом. Ковры были свёрнуты, и фигура в чёрном платье расхаживала по голому мрамору; несмотря на размер своих огромных, похожих на лопаты, сапог, орфанотроф Иоаннис не издавал ни звука, чтобы заглушить шорох своего тонкого шерстяного платья. Идя, он вычислял время, как и всё остальное, – в уме, с безошибочной точностью. Ему не нужно было полагаться на бесконечно щёлкающие водяные часы, которые принуждали простых людей, потому что он мог положиться на звук – нет, не на звук, а на нечто более тонкое, более интуитивное – города. Своего города. Он чувствовал его ритмы, восход солнца по утрам и заход солнца по ночам, невыразимым, первобытным инстинктом, подобно тому, как пчела находит свой улей. Это была вибрация, которую мог чувствовать только он, и она сообщала ему время с гораздо большей точностью, чем грандиозные машины, которыми развлекались дхинатои. И по движениям своего города он мог также уловить многое из того, чего эти часы никогда не скажут своим владельцам, вошедшим в их дворцы на вершинах холмов. Но в этот момент его волновало только время.

Всё идёт хорошо; это он себе позволил. Сообщение получено на второй час, точно по плану. Третий час прошёл без сигнала; это было огромным облегчением, особенно учитывая непредсказуемость агентов, с которыми им пришлось иметь дело. Но все эти мучительные усилия были бы напрасны, если бы четвёртый час прошёл без сообщения. И его город сообщил Орфанотрофу, что четвёртый час ночи прошёл три четверти. Сообщение уже опоздало на несколько минут.

Ненавидя собственную неспособность контролировать себя, Орфанотроф обошёл трон, вышел из приёмной через тихий, скрытый вход, которым пользовался Император, поднялся по большой винтовой лестнице в кабинет и по меньшей лестнице поднялся в часовую комнату и на смотровую площадку. Слуги занимались своими делами, привыкнув, пусть и не слишком, к незримому присутствию великана-монаха. Иоанн вышел на свой личный балкон, примыкающий к смотровой площадке. Внизу, вдоль возвышающейся морской стены, пылали лампы, а яркие точки корабельных фонарей плыли по Босфору. Тут и там азиатские дворцы динатов образовывали маленькие созвездия на востоке. Он знал точное местоположение горы Афксендиос и смотрел на неё, не моргая. Оставалось всего десять минут до конца часа.