«Нам пора», — вздохнула Анна. Тени растворились в сверкающих сумерках, а колонны Дафны превратились в возвышающиеся призраки. «Мария говорит, что каждый закат — это трагедия. Она не любит ночь. И всё же…» Анна замолчала с загадочной улыбкой.

Мария. Ведьма, избегавшая тьмы, которую Харальд видел глубоко в её глазах. Несмотря на Анну, он не мог выкинуть её из головы. Ему нужно было поговорить с Халльдором; что сделал мудрый торговец, когда тот принёс ему подарки из лавок конкурента? Если они с Марией больше не играют, что это значит?

«Я должна показать тебе кое-что», — сказала Анна, спускаясь с водоёма. Через мгновение она свернула с тропинки и вошла в небольшую рощу, густо увитую виноградной лозой; здесь уже стемнело. Она взяла его за руку, и он восхитился невероятной гладкостью и нежностью её тела. Виноградные лозы нависали над ними. Харальд всматривался в миазмы впереди. «Подожди, пока твои глаза станут более искусными», — уверенно сказала Анна. «Вот».

Каменный архитрав, поддерживаемый двумя колоннами, материализовался из глубокой тени. Вскоре Харальд даже смог различить греческие буквы, высеченные на обрушившемся архитраве: ГЕКАТ.

«Храм Гекаты», — прошептала Анна. «Греки поклонялись ей как богине дьявольской магии. Она могла воскрешать мёртвых и заставлять их являться живым».

«Фюльгья», — сказал Харальд с искренним уважением. «Духи, которые бродят среди людей».

«Ты их знаешь», — прошептала Анна. «Пойдем. Я хочу сказать Марии, что мы были там. Она будет в ужасе, если мы даже заговорим об этом».

«Вниз?» — Шея и плечи Харальда заныли.

«Да», — шёпот Анны превратился в таинственно-настойчивое шипение. «Геката живёт в Подземном мире. Смотри. Ты видишь ступеньки».

Едва-едва. Узкие каменные ступени растворились в темноте через несколько элей.

Григорий перекрестился. «Харальд Нордбрикт, я плохо вижу в темноте».

«Оставайся здесь, — милостиво сказал Харальд, — на случай, если мы заблудимся». Анна крепко сжала руку Харальда и повела его вниз, шаг за шагом. За спиной Харальд слышал, как Григорий декламирует одну из поэм, называемых псалмами, которые воин Давид когда-то сочинил для Отца Христа.

Вскоре наступила полная тишина, нарушаемая лишь на мгновения, когда нога касалась камня. Влажность напоминала Харальду о Неорионе, Аде, возвышающемся в небесах. Всё ниже и ниже, запах древнего камня становился всё более удушающим. Харальд насчитал больше сотни ступенек, а они всё спускались. Анна наткнулась на него и тихонько вскрикнула. Харальд с трудом схватился за кинжал; сегодня он уже один раз был дураком. «О небо!» — взвизгнула Анна. Харальд услышал, как её рука шлёпнулась о камень. Она сказала что-то вроде того, что дальше они идти не могут.

Харальд протянул руку и ощупал холодный, шершавый камень. «Дальше некуда», — с надеждой сказал он по-гречески.

«Дальше некуда», — прошептала Анна. «Ты меня видишь?»

«Не очень хорошо. Нет».

Анна подняла руку Харальда и медленно поднесла её к своему тёплому, мраморно-гладкому лицу. Затем она убрала его пальцы со своей щеки и опустила их вниз, пока он не ощутил лёгкое прикосновение шёлка. Она прижала его руку к себе, и он ощутил твёрдый сосок и маленькую мягкую грудь. Она выдохнула, убрала его руку и, потянув за собой, побежала обратно вверх по ступенькам.

Анна лукаво улыбнулась в относительном свете на поверхности и со вздохом сказала Грегори: «Нам не удалось увидеть святыню».

«Мы не прошли весь путь?» — спросил Харальд по-гречески.

Анна ухмыльнулась. «Нет. В святилище есть ступенька на каждый день года. Мы прошли всего сто семьдесят две ступеньки. Лестница заблокирована. Но мы всё равно скажем Марии, что видели святилище». Анна обхватила Харальда обеими руками и повела его прочь от храма Гекаты.

«Конечно, можете получить разрешение, брат». Зоя сидела на своём позолоченном переносном троне, округлая спинка которого была усыпана подушками из алого и небесно-голубого шёлка. Она поправила под собой туфли с золотыми крапинками. «Вы предоставили нам всё великолепие, которое может предложить Дафна». Зоя подняла руку, указывая на мраморный зал, где стоял её трон; за колоннами цвета дыни, окаймлявшими двор, фонари играли на водах звенящего фонтана. «А наш племянник любезно согласился… позаботиться обо мне и моих дамах, пока мы не окажемся в безопасности в Триполи. Так что идите, брат, оправдайте доверие, которое оказал вам мой муж и ваш брат. И будьте уверены, что радушный и благосклонный приём, оказанный вам вашим Антиохом, останется дорогим воспоминанием в моём благодарном сердце».

«Твои слова — моё утешение», — ответил Константин, нахмурившись. «Ибо завтра я проснусь в городе, потерявшем своё солнце. Прощай, сестра, Мать, Свет римского мира, избранница Божия». Константин скрестил руки на груди и попятился из комнаты, словно собака, крадущаяся за украденным лакомством.

Харальд стоял неподвижно рядом с матерью, раздумывая, сможет ли он скрыть своё потрясение и смятение. Теперь это было ясно, как нос на лице. Иоаннис, через своего заместителя, Константина, стоял за заговором против императрицы, который наверняка осуществится ещё до того, как солнце снова озарит Дафну, и в котором Харальд был бы недалёким сообщником в узурпации власти его императрицы. Но почему же мать ничего не сделала? Она только что разрешила Константину отвести фемскую армию в Антиохию, сославшись на явно надуманную угрозу городу со стороны сарацинов. А тагматические войска Блиммеда и варяги Харальда не могли, как предупреждал Доместик, защитить весь периметр Дафны. Им пришлось положиться на совершенно некомпетентную и, скорее всего, нелояльную фемскую армию Атталиета, чтобы замкнуть оборону. Утром по дороге из Антиохии Харальд имел возможность осмотреть войска Атталиета и с удивлением обнаружил, что большинство из них были носильщиками и денщиками при вьючных мулах, а многие из тех, кто был вооружён, не имели ни нормального оружия, ни здоровых лошадей. Это был позор. Как они все могли быть такими слепыми?

Харальд посмотрел на Марию и Анну, бросающих кости за столом в углу комнаты напротив трона матери. Их смех слился с музыкой фонтанов. Внезапно он оказался в холодных объятиях теории, о которой никогда не задумывался. Всё это было уловкой. Заговор действительно существовал, но это был дьявольский заговор римлян, сговорившихся избавить свою империю от светловолосой угрозы. Но тогда зачем все эти римляне придумали такую искусную уловку только для того, чтобы устранить его? Он уже был у них в Неорионе. Неужели они с тех пор раскрыли его личность – было так много загадочных намёков – и сочли столь экстравагантные меры оправданными своими мрачными пророчествами о светловолосом апокалипсисе? Неужели они собирались перебить и его сторонников, устранив его? Такие рассуждения были самоистязанием. Одно было ясно: он не уснёт этой ночью.

В руинах залаяла собака, и преждевременно прокукарекал петух. До рассвета оставалось ещё четыре часа. Фонтан во дворе виллы императрицы заглушил слова норманнов.

«Мы ставим на обоих жеребцов, — сказал Ульф. — Если жертвой этого заговора станет Императрица, я обниму Валькирию, стоящую рядом с ней».

«А если это ты, Харальд, — сказал Халльдор, — вместе мы призовем всех падальщиков в Серкланде».

«Нет», — сказал Харальд. «Эта честь слишком велика для меня, если я ввёл тебя в это. Если нападут на меня, ты должен выжить и отвести моих поручителей в безопасное место. Я знаю, что у римлян поблизости враги. Если ты сможешь выбраться отсюда, ты сможешь договориться с ними. Мои поручители, возможно, ещё увидят свои дома, пусть и не без особой благодарности от своего глупого предводителя. К тому же, я научился у римлян интересной тактике: как расставить приманку. И, возможно, сегодня вечером, предложив себя в качестве приманки, я смогу выиграть нечто более ценное, чем всё римское золото, которое мы добыли». Он сделал паузу и посмотрел на двух своих товарищей с суровыми лицами. «Возможно, я получу какие-нибудь ответы».

Фигура в белом одеянии возникла из тёмного зала, словно призрак. Симеон и вправду был неутомим, как дух. Казалось, он не мог сделать следующий шаг, и всё же день и ночь он был рядом, вникая в мельчайшие детали. Призрачный евнух проскользнул к Харальду. «Мать желает знать, стража сменилась», — прохрипел он на снисходительном искажении хорошего греческого.

«Можете передать моей матери «да», — ответил Харальд как можно более плавно. Он кивнул Ульву, и мрачный норвежец последовал за Симеоном в зал.

Халльдор пристально посмотрел на Харальда своим неумолимым взглядом. «Что ж, — сказал он с лёгкой улыбкой, — у меня нет дамы. Похоже, мне придётся провести эту ночь с мечом в руках». Он повернулся, чтобы уйти. «О. Думаю, утром мне нужно будет рассказать тебе ещё кое-что, что должен знать этот мудрый торговец». Халльдор, как всегда, небрежно исчез за воротами.

Харальд изумлённо покачал головой. Когда валькирии приходили за ним, Халльдор просил их раздвинуть ноги. Его бравада, подкреплённая беззаботностью друга, Харальд начал размышлять, где лучше всего поставить силки. Он прислушивался к журчанию фонтанов. Двухнедельная луна серебрила танцующие капли. Здесь. Конечно. Симеон уже знал, где он; без сомнения, и другие знали. Жди здесь, и они придут к нему. Он сидел на влажной плитке ограды источника. Чтобы подойти к нему сзади, им нужно было шлёпать по воде – вариация ночной музыки, которую он легко улавливал.

Собака снова залаяла, уже более отдалённо. Затерянный в этом древнем мире, Харальд задумался, есть ли у богов какая-то цель. Пощадили ли они его в Стиклестаде, на Днепре, среди трупов сарацинов, только чтобы он умер здесь сегодня ночью? Этого не могло быть. Он был частью их плана. Харальд чувствовал, как странная сила окружает его в ночи, окутывая, словно слои меха, покрывавшие доспехи ужасного Пса. Он был орудием судьбы. И когда судьба призовёт его на последний бой, он придёт с мечом в руке.

Он не стал долго ждать. Каблуки цокнули по мрамору, и белое одеяние выплыло на свет. Лев. Он наклонился и протянул Харальду крошечный клочок бумаги. Евнух быстро повернулся и скрылся в прыжке, не обращая внимания на жалобное «Лео!» Харальда.

Послание было на греческом. Видимо, заговорщики не могли рискнуть попросить Григория написать руны; он мог предупредить Харальда. Очевидно, именно поэтому императрица пожелала узнать о связи между переводчиком и Харальдом. Харальд внимательно изучил краткое послание. Перевод был довольно простым, тем более что он уже видел это имя в письменном виде. «Приходи к Гекате. Сейчас же».

Харальду пришлось похвалить римлян за искусную конструкцию их ловушки. Девушка была приманкой, идеальное место для убийства. Он вынул меч и положил его у фонтана, затем приподнял плащ и сунул кинжал в сапог. Что может быть более обезоруживающим, чем человек, идущий безоружным на собственную казнь?

Разбитое лицо Дафны сияло, словно жемчуг, в лунном свете. Было достаточно светло, чтобы Харальд без труда нашёл тропинку, ведущую в рощу. Затем плющовые заросли сомкнулись над его головой, и свет померк. Он медленно пошёл вперёд и чуть не столкнулся с одной из колонн. Надпись теперь нельзя было прочесть, но непроницаемая пустота прямо под ногами Харальда доказывала, что это Геката.

Харальд спускался под землю, тщательно считая каждую ступеньку, его пальцы метались по влажной, всё более скользкой стене, чтобы не потерять ориентацию; ему казалось, что если он потеряет контакт со стеной, то в этом чернильном забытьи он не сможет отличить верх от низа, а тем более право от левого. Прошла целая вечность, прежде чем он достиг сотой ступеньки. На ста шестидесяти он остановится и прислушается, не приближается ли к нему убийца.

Сто сорок восемь. Шум! Что-то пронеслось мимо его ноги и метнулось вперёд. Харальд содрогнулся не от облегчения. Фюльгья часто принимала облик маленьких зверьков.

Сто пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Харальд ждал, пока его сердце перестанет отдаваться эхом от стен, похожих на гроб. Он прислушался. Ничего, даже для ушей, укреплённых слепотой. Ничего. Геката была неподвижна, как смерть.

Ещё пять шагов, и Харальд снова прислушался. Ещё четыре. У Харальда по коже побежали мурашки, но он ничего не чувствовал, даже так близко к ответу судьбы. Затем его осенило. Императрица! В конце концов, это против неё они замышляли заговор! Раз я добровольно похоронил себя в этой темнице, моя мать и мои клятвопреступники, вероятно, борются за свои жизни! Харальд резко развернулся, потерял равновесие и споткнулся.

Харальд поднялся, его вены покрылись льдом. Он упал на три-четыре ступеньки. Он потянулся вперёд. Ничего. Ни камня. Преграда, которую он чувствовал сегодня днём, исчезла. Очень медленно он спустился ещё на одну ступеньку. Исчезла. Харальд замер на пороге судьбы. Вверх или вниз? И тут что-то подсказало ему, что внизу ждёт зверь, от которого он не сможет убежать.

Через двести пятьдесят шагов стены сомкнулись. Харальду пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться. Потом не стало ни стен, ни ступенек. Он шагнул вперёд и врезался в стену. Он провёл рукой по скользкой поверхности. Он посмотрел себе под ноги и увидел их – смутные тени на фоне других теней. Лестница была справа. Он спустился вниз, и свет, поднимаясь, встречал его, словно зимний рассвет; он почти видел каждую ступеньку, прежде чем ступил на неё. Через триста двадцать пять шагов он протиснулся в ещё более узкий проход, чем предыдущий, и снова оказался в мрачном вестибюле, освещённом мерцающим снизу светом.

Последние сорок ступенек вели прямо вниз. Резные пилястры отмечали вход в святилище. Единственная лампа в тёмной комнате горела прямо над дверным проёмом. Потрескивающее пламя освещало выложенную плиткой чашу, наполненную водой. Вода была покрыта бледным туманом. Нет, паром; воздух был тёплым, почти таким же душным, как в паровой бане.

Статуя Гекаты стояла на невысокой платформе за чашей. Казалось, будто она была одета в настоящее одеяние из тонкой чёрной ткани, поскольку видны были только её изящные алебастровые лодыжки и ступни. Голова её была склонена, а волосы были написаны так реалистично, что казались такими же настоящими, как и её плащ.