Харальд знал, что Мария почувствовала его тревогу. Неужели она испытывала его, упоминая «нечистую королеву»?

«Вижу, я тебя напугала», — сказала Мария лёгким голосом. «Это такая жуткая история. А у тебя есть такая?»

Харальд решил, что она просто играет. «Да. Рагнарёк. Гибель богов». Харальд смотрел, как Дафна сверкает на заходящем солнце, и чувствовал, как Один пробуждается к жизни. «Солнце чернеет, земля тонет в волнах, пылающие звезды гаснут на небе. Пламя яростно мечется, опаляя облака, пока само небо не обратится в пепел». Харальд сбился с скальдического ритма, произнеся следующие слова. «И тогда волк Фенрир пожрёт всех, даже одноглазого Одина, Отца Всех».

«Один? Он твой светловолосый демон?»

«Он — бог войны, стихов и видений. Он висел на древе с бесконечными корнями, чтобы добыть мёд стихов из Подземного мира, и в его дворце, называемом Валхол, павшие воины вновь поднимают мечи, ожидая Рагнарёка».

«Значит, ты не веришь в Христа-Царя».

«Я был крещен водой всепобеждающего Христа».

Мария, казалось, была озадачена. «Значит, ты веришь, что в конце концов, после гибели Одина, править будет Христос?»

'Да.'

«Ты веришь, что тебя пощадят и позволят войти в Новый Иерусалим?» Она поняла, что он не понимает. «Видишь ли, когда Город Императрицы будет низвергнут в бездну, Бог позволит светловолосым вырваться на землю, и они пожрут кровь и плоть, и солнце обратится в кровь, а луна померкнет. И тогда Антихрист, змей в облике человека, восстанет, чтобы сразиться с Христом. После ужасных испытаний Христос бросит Дьявола и всех неправедных в озеро огненное. А праведные будут приведены в великий город из хрусталя и золота, в новый Иерусалим, который сойдет с небес». Мария, казалось, читала какой-то текст. «И там они будут обитать пред Богом, и не будет уже ночи, и не будет нужды ни в светильнике, ни в солнце, ибо Господь Бог даст им свет, и праведные будут царствовать вечно».

Харальд размышлял над этой историей, в которой скандинавы играли столь зловещую роль. Не потому ли римляне боялись северных народов, даже с их дарованным Богом жидким огнём? Он посмотрел вниз и увидел мерцающий голубой вызов Марии. «Значит, ты веришь, что мы, светловолосые, ускорим приход великого врага Христа, дьявола-Антихриста?»

«Это видения пророков». Мария помолчала и задумалась, словно отчасти поверив этим видениям. «Что ты думаешь?»

Харальд вспомнил слова христианских скальдов при дворе Олафа: «Мы верим, что… что после Рагнарёка Христос воздвигнет чертог, прекраснее солнца, крытый золотом, в месте, называемом Гимле. Возможно, это и есть тот Новый Иерусалим, о котором вы говорите. Говорят, что боги будут обитать там в невинности и блаженстве».

«Как удивительно! Что вы, светловолосые, тоже знаете о Святом Граде Божьем».

«Это ещё не конец истории». Харальду казалось, что он видит за залитой солнцем Дафной тёмную границу мироздания. Мария крепко сжала его руку. Один заговорил, и смерть звучала тёмно: «И вот летит последний чёрный дракон, сверкающий змей из Нидафелла. Он — тьма, которая поглотит всю плоть, всю жизнь, весь свет, даже его собственное существо. Когда он воспарит во тьме, всё творение прекратит своё существование».

«И тогда никто не осудит вас в конце, и праведных приведет к вечной жизни?»

«Никто, ни человек, ни бог, не будет судить. Человек будет судить себя сам, по мужеству, с которым он предстанет перед последним драконом».

Мария долго смотрела вниз. Наконец она моргнула, и крошечная слезинка скатилась по накрашенной реснице. «Твоя история лучше моей», — прошептала она. «Она такая смелая и такая грустная».

Ветер трепал листья в роще позади. Григорий говорил по-гречески; кто-то приближался. Мария обернулась и помахала рукой. Она отпустила руку Харальда и сделала несколько шагов вперёд, ожидая Лео, который, покраснев от ярости, бросился на каменные ступени. Лео что-то прошептал Марии на ухо, задыхаясь, а затем протянул ей руку. Она положила свои белые пальцы на шёлковый рукав Лео и повернулась к Харальду: «Спасибо за твою чудесную историю. Анна идёт за тобой». Затем, танцуя в белых туфлях, Мария спустилась по золотым ступеням Дафны.

«У этого осла больше здравого смысла, чем у того, кто его бьет», — пробормотал смотритель Имперского маяка в Тулоне; он в ужасе пощипал свою короткую черную бороду. «Осторожнее с ними!» Смотритель быстро остановил спотыкающегося вьючного мула и убедился, что груз — два больших терракотовых контейнера — надежно закреплен. «Дурак!» — крикнул он денщику, невысокому киликийцу, чья обветренная темная кожа была того же цвета, что и его потная коричневая мешковина. «Если разобьешь один из них, твоя собственная моча может так быстро взорваться, что тебе придется желать, чтобы адское пламя спасло тебя от пламени».

Денщик ухватился за упряжь мула, чтобы не упасть, и оглянулся на узкую каменистую тропу, по которой он только что поднялся; она вела от главной дороги, ведущей через Киликийские ворота. «Что ж, ваша светлость, я привык к возам хвороста, которые мы сюда привозим, и это меня не волнует, ведь мои дети не останутся сиротами. Но вам нужна плевок дьявола, и по уважительной причине, я не знаю, и вы платите только за воз хвороста, к тому же». Денщик потянул многострадального мула через последнюю крутую ступеньку. На плоской вершине гребня возвышалась небольшая каменная крепость. Денщик шлепнул мула по крупу; животное поплелось к тяжёлым деревянным воротам крепости. «Это я должен протестовать, ваша светлость».

«Это вам следует протестовать», – пробормотал раздраженный Хранитель, следуя за грузом через ворота. Они ступили на заброшенный двор; в северо-западном углу стен возвышалась прямоугольная трехэтажная каменная башня. На вершине башни возвышался плоский бронзовый эллипс вдвое выше человеческого роста, окруженный четырьмя рабочими, которые усердно полировали мерцающую поверхность. « Я должен протестовать, – подумал Хранитель ; – мне поручено содержать Тулон с одним помощником и пятью завшивленными стражниками. При жизни святого Болгаробойца границы были важны, и мы иногда держали здесь целую ванду. Теперь же барщина, которая могла бы обеспечить нас хотя бы временными резервами из фемной армии, была отменена ведомствами стратига Атталиета. Ладно, однажды он усвоит урок, когда сыны Агари хлынут через Киликийские ворота и омрачат его собственные поля, и не будет фемской армии, чтобы им противостоять, а Имперскую Тагмату невозможно призвать, потому что Имперский Маяк в Тулоне разрушен еретиками! Хранитель подтянул пояс и направился к башне.

Он поднялся по серым каменным ступеням и остановился в часовой комнате. Его молодой помощник, суперинтендант Императорского циферблата, содержал комнату в идеальной чистоте; послеполуденное солнце сквозь решётчатые окна освещало отполированный камень. Медный резервуар водяных часов блестел, шестерёнки и шкивы под ним щёлкали, словно суетливые жуки. Привычным рефлексом Хранитель проверил время на большом гравированном бронзовом диске. Он искал золотую булавку размером с монету, обозначавшую солнце, а затем прикладывал её к расположенной над ним сетке дугообразных проводов, указывающих часы. Десятый час дня; четыре часа после красной эмалированной вертикальной проволоки, отмечавшей меридиан, два часа после красной дуги, обозначавшей закат. Для Хранителя имели значение часы после заката. «Давайте проверим маяк», — сказал он суперинтенданту, прилежному молодому выпускнику Квадривиума в Дорилее, чьи некогда желтоватые щеки приобрели здоровый румянец после службы в горах.

Пара поднялась по небольшой круглой каменной лестнице на крышу башни. Обугленная каменная ванна шириной в три обхвата занимала большую часть пространства на крыше. Над ванной возвышалось эллиптическое медное зеркало; стражники только что закончили кропотливую полировку, и лёгкая вогнутость отражала сжатое, искажённое изображение горного пейзажа. Хранитель посмотрел на север, представив себе вершину горы Аргайос в дюжине лиг за тусклыми, оливково-серыми просторами плато Тавра. Пусть облака не надвигаются, а ваши стражи не спят, подумал он, безмолвно взывая к молитве смотрителей маяка за своего двойника на вершине далёкой горы. И за вас также на горе Самос, и в Кастрон-Айлоне, и на горе Мамас, и в Киризосе, и в Мокилосе, и за святого Афксендия, и, конечно же, за Великого Суперинтенданта Имперского Циферблата в великой Магнаре, в Городе Императрицы. Хранитель вздохнул, думая о расстоянии, разделяющем его и его амбиции с Царицей Городов; он пытался заглушить свою меланхолию мыслью о том, что он – самый важный из Хранителей, ведь именно он всё это начал. И ему, по крайней мере, не придётся беспокоиться о том, что его стражники пронесут вино на посты и заснут; его послание придёт с быстрым курьером из Антиохии через Адану.

Смотритель осмотрел импровизированный кран, который должен был поднять терракотовые сосуды на крышу башни. «Да!» — крикнул он вниз, дав сигнал охраннику прикрепить глиняные сосуды к подъёмнику.

«Мне не нравится идея использования жидкого огня, — сказал суперинтендант. — Я действительно думаю, что он может расплавить зеркало и прожечь крышу».

«Наверное, когда ты изучал Квадривиум, тебя не учили, что дрова могут гореть жарче этой штуки», — добродушно сказал Хранитель. «Преимущество жидкого огня в том, что он воспламеняется мгновенно, и пламя взмывает сильнее. Когда Василий Болгаробойца — да сохранит Христос Царь его бессмертную душу — был жив, мы постоянно им пользовались. Вот видишь, ты уже догадался, прежде чем я успел сказать. Даже когда пламя достигает максимальной видимости за четыре минуты…»

«Верно. Четыре минуты на каждый маяк, умноженные на восемь маяков, в сумме дают больше получаса. А учитывая обычные задержки, вполне возможно, что сообщение, отправленное отсюда в течение часа, может быть получено в Императорском дворце в течение следующего. Разве раньше такого не случалось?»

«Действительно, так и было, за год до вашего появления здесь. Нам сообщили о взятии Эдессы сарацинами. В то время по расписанию сигнальный огонь должен был зажигаться в пятом часу ночи, чтобы возвестить об этом событии. Но свет наконец достиг Магнары в шестом часу ночи, возвестив о том, что Эдесса выдержала осаду. К тому времени, как всё уладилось, подкрепление опоздало на две недели. Проблема была связана с Мокилосом, где Хранитель позволил двум женщинам из соседней деревни осмотреть его «объекты» той ночью. Само собой разумеется, что у того самого Хранителя больше нет этого оборудования для демонстрации. Да и глаза у него не такие, чтобы не заметить ярко светящие в ночи сигнальные огни».

«Так почему же они дают нам жидкий огонь, но каждый месяц исключают из нашего состава сторожа?»

«Что ж, там, в Антиохе, затевается что-то серьёзное». Он указал на юг. «Они хотят убедиться, что это сообщение не задержится. И нам с тобой придётся разделить дежурство». Суперинтендант простонал. «Давайте посмотрим на новое расписание», — сказал смотритель и добродушно похлопал своего помощника по костлявому плечу.

Они спустились в часовую, и смотритель подошёл к полированному деревянному шкафу в углу напротив резервуара с водой. Он отпер блестящий латунный замок, снял запечатанный документ и показал его суперинтенданту. Суперинтендант осмотрел печать. «Орфанотрофус Иоаннис», — произнёс он с юношеским благоговением. «Обычно расписание нам присылает главный дозорный».

«Да, — сказал Хранитель, — я бы не очень удивился, если бы однажды Орфанотрофус Иоаннис появился у наших ворот, чтобы сверить ваши часы. Говорят, его печать сейчас на всём. Возможно, мне стоит обратиться к нему с просьбой найти мне место в Городе Императрицы. Что ж, посмотрим, какой будет новый график». Хранитель раздвинул печать; Суперинтендант втиснулся внутрь, чтобы прочитать бумагу сразу после того, как её развернули.

Через мгновение Хранитель и Суперинтендант в шоке переглянулись. Самые важные сообщения всегда передавались во второй и третий час ночи, пока вечерний ветер ещё сгонял с гор облака и туман. Годами сообщением для второго часа было: «Антиохия осаждена», а для третьего — «Антиохия пала». Теперь же всё изменилось. Сообщением для второго часа было: «Императрица подверглась нападению». А для третьего — «Императрица мертва».

«Итак, этот Плутарх был греком, которым правили древние римляне, и он писал как о греках, так и о римлянах. Но до Плутарха, во времена Александра, миром правили греки».

«Да, Харальд», — радостно сказала Анна.

Харальд прислонился к каменной скамье и наблюдал, как луч солнца проецирует яркую аквамариновую полосу на темнеющие воды полукруглого, выложенного камнем бассейна. Колонна, упавшая с ряда позади него, лежала поперек соседних сидений, словно огромная лежащая фигура. Храм Юпитера, древнего бога, которого греки называли Зевсом, стоял опустошенный на дальнем конце бассейна; только четыре изящно каннелированные колонны оставались светиться в угасающем свете дня. За храмом находился гораздо больший резервуар, глубокий и неподвижный; вода из известняковых источников под Дафной собиралась здесь и отправлялась в Антиохию по акведукам с парящими арками, которые спускались от дальнего конца водоема и исчезали вдали. Все это было построено древними римлянами, но большая часть этого, по словам Анны, в подражание стилю древних греков. Харальд восхищался этими плотными, замысловатыми слоями времени. Мир, в котором он вырос, был таким новым; В Норвегии деревянные святилища Тора, которым не более двухсот лет, – вот всё, что могло пробуждать воспоминания о древних. Здесь, среди этих гигантских каменных реликвий, он мог преодолеть время и прикоснуться к миру древних богов.

«Говорят, что Адриан, император Рима, построивший это место, также построил стену где-то рядом с вашим домом в Туле. Возможно ли это?»

«Возможно. Помню, однажды, когда мой брат вернулся из Страны Углов, кто-то говорил о стене». Харальд удивленно покачал головой. В скандинавском языке слова « глупец» и «домосед» были одинаковыми. И всё же, как бы далеко он ни был от дома, рядом с этой яркой, прекрасной девушкой он чувствовал себя глупцом. Он изучал яркий, почти нереальный цвет лица Анны; её лицо было словно раскрашенная статуя, кожа такая белая, а губы такие ярко-красные. И всё же, размышлял Харальд, её очарование заключалось не только в красоте. Если красота Императрицы была подкреплена властью, а красота Марии – подкреплена плотскими желаниями, то красота Анны – подкреплена знаниями. Она говорила, что это мать настояла на том, чтобы она изучала древние тексты, раскрывающие мысли и душу мужчин, живших давным-давно, когда по земле ходили старые боги, а Дафна была новой. Невероятно. Чем больше он наблюдал за ними, тем более загадочными и притягательными становились эти римлянки.