Пёс держал золотые монеты на плоской ладони и осторожно потрогал их израненными, окровавленными пальцами, словно это были маленькие, хрупкие существа вида, о существовании которого он и не подозревал. «Харальд Сигурдарсон», — тихо произнёс он и сжал огромный кулак.

Остров Проте, Мраморное море, сентябрь 1030 г.

«Учение – всего лишь листва по сравнению с плодами святой жизни, и дерево, приносящее только листву, должно быть срублено и сожжено. Но лучший результат – когда плод посажен среди своей листвы». Отец Каталакон позволил себе тщеславную лёгкую улыбку, заканчивая свою импровизированную декламацию. Он был высоким человеком, его длинные, но аккуратно причёсанные волосы и борода были цвета серого морского тумана, который в этот ясный день, к счастью, был лишь мрачным воспоминанием о прошедших зимах и предвестником грядущих холодных месяцев. И действительно, все плоды, которые Вседержитель доставил своим Святым Братьям на острове Проте, в этот день были ярко освещены яркой свечой великолепного склепа нашего Господа. Сентябрьское солнце сияло на полу из проконезийского мрамора с розовыми прожилками и оттачивало золотой узор из листьев аканта, окаймлявший лакированный кессонный потолок библиотеки. Отец Каталакон обратился к стоявшему рядом с ним человеку: «Конечно, я не собираюсь говорить, что ваша близость к словам Феодора Студита требует утешения с моих уст, брат Симеон».

«Мудрость никогда не позорится повторением, отец аббат, ибо святость лишь взращивается нашими усилиями подражать ей». Брат Симеон, новый хартофилакс, или архивариус, монастыря в Проте, с удовольствием позволил отцу аббату свободно двигаться к своей цели. В конце концов, напомнил себе брат Симеон, его бы не призвали сюда, в Проте, если бы он давно не достиг состояния апатии , обуздывающего безудержные мирские желания. Он с восхищением оглядел библиотеку; роскошные мраморные облицовки и позолоченные скриптории свидетельствовали о материальном изобилии Проте, а полки, заваленные книгами – некоторые в дубовых переплетах, многие в резной слоновой кости, перегородчатой эмали или драгоценных камнях – являли духовное богатство. Брат Симеон смотрел сквозь прозрачные стекла изящных арочных окон; внизу, залитые солнцем скалы спускались к ярко-синему Мраморному морю. «Значит, то, что мне рассказывали о Проте, не было преувеличением», – размышлял брат Симеон. На острове едва ли хватит пахотной земли, чтобы разбить огород, и всё же великолепие монастыря не уступает монастырям Вифинии и Хиоса. Что ж, Христос Вседержитель, несомненно, вскоре откроет имя благодетеля Прота. Всё по Его непреложному замыслу.

Отец Каталакон одобрительно отозвался о своем новом архивариусе; как и отец настоятель, брат Симеон носил длинное черное шерстяное одеяние и высокую круглую шапку, характерные для всех монашеских орденов Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры. Да, отец Каталакон был удовлетворён тем, что его тщательные расспросы действительно были вознаграждены. Престарелый брат Симеон не проявил никакого нетерпения во время этой нарочито обтекаемой экскурсии по обители и не проявил никакого любопытства к источнику этого великолепия. Конечно, брат Симеон заметно устал от ходьбы: его худые плечи ссутулились, а губы побагровели на фоне белоснежной бороды. Оставалось надеяться, что новый хартофилакс проживет достаточно долго, чтобы завершить свои архивные исследования здесь, на Проте; скорее всего, он не доживет до того, чтобы рассказать об этих трудах где-нибудь еще, даже если его мирские страсти каким-то образом оживятся благодаря тому, что он, возможно, найдет в обширных архивах покойного отца настоятеля Георгиоса.

Что ж, пришло время. «Здесь можно было бы задержаться, созерцая эту славу, пока не прозвучит Труба Суда». Отец Каталакон любезно протянул руку брату Симеону. «Но я уверен, что вам любопытно увидеть документы, о которых я вам написал».

Резная деревянная дверь бесшумно скользнула, открыв комнату, освещённую богато украшенным канделябром из стекла и золота, и единственное окно, выходящее на закрытый личный дворик. Брат Симеон буквально ахнул от изумления. Пол, вымощенный фессалийским мрамором цвета мха, был почти полностью скрыт десятками стопок непереплетённых пергаментов; некоторые из свёртков, обёрнутых шёлковыми шнурами, доходили почти до высокого подбородка отца Каталакона. Среди этих тысяч и тысяч документов стоял изумительный маленький письменный шкафчик со столешницей из слоновой кости и черни и золотой отделкой лакированных деревянных ящиков.

«Да, вы видите, я не приукрашивал факты, когда писал вам, что отец аббат Георгиос, да благословит и освятит его душу Христос Вседержитель, был необычайно щедрым корреспондентом. И вы, конечно же, понимаете, почему понадобился хартофилакс с вашей выдающейся репутацией». Отец Каталакон задвинул дверь. Его карие глаза приобрели суровый вид в свете из окна; голос понизился и утратил свою елейную живость. «Отец аббат Георгиос был человеком необычайной энергии и занятий. Он не только много переписывался с другими святыми из таких далеких мест, как Каппадокия и Рим, но и обменивался письмами со многими выдающимися людьми мира, от которых Господь наш повелел нам отвернуться. Несомненно, он обратил многие души с грязных путей погибели на менее ошибочные, хотя и более трудные пути праведности».

Отец Каталакон смотрел во двор. Фонтан, облицованный сине-золотой плиткой, взметал жемчужные струи. «Отец настоятель Георгиос отдал этим измученным душам накопленную им святую мудрость, а они, в свою очередь, отдали его святому заведению в Проте свои мирские накопления». Отец Каталакон посмотрел прямо в глаза брату Симеону. Если бы он увидел там хоть малейшее отступление, он бы отослал его прочь.

«Главной покровительницей Проты была багряница Евдокия, – продолжил отец Каталакон после долгой паузы. – Племянница покойного императора и самодержца Василия Болгаробойцы, дочь покойного императора и самодержца Константина, сестра императрицы и василиссы Зои багряницы и сестра августы Феодоры. Под щедрым покровительством блаженной Евдокии, император и самодержец Василий Болгаробойца подписал устав , дарующий нашему учреждению его нынешние права и привилегии. Отец игумен Георгий был другом и советником Евдокии; именно он убедил её отказаться от мирских амбиций и сопутствующих им бед и присоединиться к сёстрам монастыря Богородицы в Протовестиарии». Отец Каталакон снова замолчал и опустил стальные брови. «Отец игумен Георгиос был также духовником багрянородной Евдокии».

Фонтан в маленьком дворике тихонько журчал в долгой паузе. «Я не исихаст, не молчаливый монах», — наконец произнёс брат Симеон мягким, но непреклонным голосом. «Но что касается архивов, которые Христос Вседержитель вверил мне, мой обет молчания дан уже много-много лет».

«Да», — сказал отец Каталакон, открывая дверь и готовясь предоставить своего нового хартофилакса исполнять свои священные обязанности. «Я знал это, когда просил Вседержителя прислать тебя к нам».

Отец Каталакон быстро вышел из библиотеки и прошёл мимо величественной апсиды великолепной церкви Святых Апостолов, построенной Проте, через колоннаду, возвышавшуюся над сводчатыми кельями монахов, и вошёл в прекрасную кипарисовую рощу, по которой шествие аркады тянулось вдоль лесистого хребта маленького острова. Он шёл быстро, вдыхая насыщенный морской воздух, и его шаг был воодушевлён уверенностью в том, что он действовал решительно и благоразумно. Если бы сёстры Богородицы в Протовестиарии не были слишком робкими – а он никогда не замечал за ними этого – то багрянорождённая Евдокия вскоре избавилась бы от мук и соблазнов плоти и заняла бы своё место у ног Христа Вседержителя. И тогда кто бы помешал новому императору переписать щедрый устав Проте? Если, конечно, не найдется наследника, которому можно было бы передать права на Священное Установление в Проте.

Крошечный монастырь в Проте располагался как раз у того места, где зелёный хребет острова снова обрывался скалистым склоном в море. У часовни было три небольших купола, а кельи, трапезная и кладовая огибали обращенную к берегу апсиду, словно согнутый локоть. Покрытый плесенью каменный комплекс был заброшен, поскольку в нём жили лишь однажды, меньше года, семнадцать лет назад. Отец Каталакон тогда был на Проте, хотя и был всего лишь келарем. Поэтому ему не посчастливилось посетить этот маленький монастырь. Тем не менее, он слышал, как некоторые братья переговариваются.

Отец Каталакон спустился на мощёную плитами дорожку перед суровыми, пустыми кельями. Штукатурка начала откалываться от стен, кое-где сорняки раздвигали нижние ряды кирпичной кладки. Ветер дул с севера; в лесу за пустующим монастырём шуршали листья. Деревянные двери келий прогнили, и отец настоятель решил не открывать ни одну.

«Я уверен, что именно здесь жила багрянорожденная Евдокия», – подумал отец Каталакон. Что касается слухов о рождении здесь ребёнка, я в этом тоже уверен и ожидаю, что брат Симеон предоставит мне доказательства. Но этого будет недостаточно для спасения нашего учреждения. Брату Симеону предстоит узнать имена. Кто был отцом? И что ещё важнее – гораздо важнее – где ребёнок?

Ветер порывами и вихрями кружил листья у дверей келий. Отец Каталакон смотрел на север, в сторону невидимого, но глубоко ощущаемого присутствия могущественного Константинополя. Он содрогнулся, несмотря на ослепительно-серебристый свет на вздымающемся море. Сделав этот шаг, он теперь должен был признаться себе, что на кону стояла не только судьба их Священного Предприятия на Проте. Если отцу Каталакону удастся найти это дитя, судьба Империи будет в его руках.

я

Киев, Русская земля, 1034 г. н.э.

«Я обречена провести всю свою жизнь, глядя в окна». Елисеветт вздохнула, стараясь казаться настолько усталой от жизни, насколько это возможно для пятнадцатилетней девственницы. Она устроилась на вышитой подушке, которую положила на сиденье у глубокого окна; её алый шёлковый халат был отполирован светом свечей, льющимся из соседнего окна. Она прижала кончик своего длинноносого носа к стеклу и посмотрела в ночь, мимо смутных очертаний куполов и остроконечных дворцовых крыш, вниз на поросшие соснами обрывы Киевского цитадели. Река Днепр казалась чернилами с золотыми прожилками, мерцающие отблески сотен факелов, пылающих вдоль песчаных пляжей. Стук молотов корабельных плотников и выкрики команд носильщикам казались приглушённым, далёким гулом. Будь она просто торговкой мехом или борцом , размышляла Елисеветт, или даже вонючей рабыней-торком, она смогла бы спуститься по этой реке. Но, конечно же, принцессе Руси не позволят туда отправиться. Нет. Она проведёт свою жизнь в теремах и церквях, сначала выполняя приказ отца, а затем выполняя его просьбы. Елисеветт подумала о своей матери, такой сухой и истощенной, словно дерево, из которого высохли соки. Её судьба тоже была бы такой: смотреть в окно, пока жизнь утекает из неё.

Но в эту ночь она избежит этой участи. В эту ночь она отправится в путешествие, уйдёт навсегда, прямо сюда, в тот самый собор, где её так часто выставляли напоказ, одетую, словно украшенную драгоценностями, завёрнутую в шёлк русалку , на глазах у всех мюжи и люди всего мира, разинув рты, будут таращиться на неё. Нет, сегодня всё будет совсем не так. Сегодня она убьёт эту куклу.

«Иди сюда», — сказала она. «Ты видишь огни у реки». Она повернулась. «Иди сюда».

Харальд оглянулся через низкий арочный вход в крошечное хранилище на третьем этаже Десятинной церкви, молясь, чтобы собор действительно был пуст. Он неловко втиснулся на подоконник. Никогда ещё он не был к ней так близко. Её песочного цвета волосы, зачёсанные назад и туго закрученные по обе стороны головы на греческий манер, казались с золотыми прядями. Он чувствовал её аромат розовой воды и слышал её дыхание. Он пытался вдохнуть воздух в свои сжавшиеся лёгкие. Он не мог представить, что может сделать её прикосновение.

«Посмотрите на них».

Харальд наблюдал, как светящиеся точки кружились, словно светлячки, пока рабочие двигались среди тупых носов выброшенных на берег речных судов. Тёмные леса за левым берегом Днепра тянулись до зловещего оранжевого горизонта, венца тысяч костров. Харальд содрогнулся. Печенеги уже вышли на берег.

«Ярл Рёгнвальд сказал моему отцу, что ты не поплывёшь с ним по реке. Мой отец был недоволен . Почему ты остаёшься?» Элисеветт отклонилась от Харальда и провела пальцами по сверкающим жемчужинам, украшавшим её высокий шёлковый воротник, дразня своего усердного нордического поклонника, требуя ответа на вопрос, который, как она знала, он не ответит. Наблюдая за его мучениями, она размышляла о том, как невероятно, что Христос – она сомневалась, что безгрешная Матерь Господня заступилась бы за неё в этом случае – ответил на её молитвы, предоставив несчастного деца, Харальда Нордбрикта. Он, конечно, был подходящим образцом: высокий, с шелковисто-золотой кожей, такой широкий в груди и плечах, с этими ослепительно-голубыми глазами и этим интересным шрамом, который слегка приподнимал его правую бровь. Впрочем, лихие нордические великаны были настоящим бедствием на Руси в наши дни из-за неустанных амбиций её отца. Нет, поистине чудесным и необычайным было то, как Харальд Нордбрикт повлиял на её мать и отца. Она видела, как отец сверлил его взглядом и ахнул; если этот ребячливый мальчишка из Малой Дружины так его оскорблял, почему великий князь просто не отправил его против печенегов и не покончил с ним, вместо того чтобы держать его в Киеве собирать пошлины? И мать. Она буквально протягивала руку и ласкала Харальда взглядом, не с ухмылкой, как могла бы взрослая женщина, а с этим странным мерцающим угольком в глубине души. Но если Харальд был любовником её матери, то и отец тоже послал бы его против печенегов. Или мог бы? Как таинственно. И как было бы чудесно, если бы Харальд Нордбрикт был любовником её матери.

Элисеветт опустила густые, тёмные, покрытые смолой ресницы, изображая совершенно напускную скромность. «Я думаю, ты остаёшься из-за меня».