Молодой человек, подошедший к Константину, поначалу показался мне императором. Присмотревшись ещё раз, я увидел, что его торс не такой крепкий, а черты лица более тонкие, но это был очень красивый молодой человек. Константин указал жестом между вновь прибывшим и Харальдом. «Это мой племянник, Михаэль Калафат. Михаэль, тебе выпала честь познакомиться с прославленным истребителем сарацинов, Харальдом Нордбриктом».

Харальд встал и поклонился. Михаэль, казалось, был полон искреннего энтузиазма, его тёмные глаза живо сверкали. «Господин, я ваш слуга», – произнёс он изящным, но слегка дрожащим голосом. «Самое маленькое, чего бы вы ни пожелали, или самое большое, чего бы ни пожелали ваши поклонники здесь, в Антиохии, я сочту за честь исполнить любую вашу просьбу. И даже если я ничем не могу помочь такому находчивому человеку, каким вы являетесь, судя по вашим подвигам, надеюсь, мне посчастливится поговорить с вами, прежде чем вы покинете наш город». Он поклонился и сел. Харальд вспомнил, как Йоаннес отмечал отсутствие амбиций у его племянника. Но Харальд также заметил, что то же самое говорили и о нём не так давно, и почувствовал инстинктивную симпатию к этому младшему Михаэлю.

Тем временем Константин начал колебаться с евнухом, которого он называл Василием; что-то говорило о его беспокойстве по поводу того, когда же появятся Императрица и её дамы. Харальд пересчитал пустые места; Императрица, очевидно, займёт пурпурный диван во главе стола; двое гостей будут сидеть между ним и Императрицей, ещё один – прямо напротив. Харальд беспокоился, что Мария займёт место на одно дальше от него; тогда он не сможет пройти мимо её лавки, не бросив ни единого взгляда на её товары.

Константин невольно нахмурился, а затем оживился в явно вымученном приветствии. Он стоял, ухмыляясь и вспотевший. «Стратег Мелетий Атталиет, ты оказываешь нам честь!»

Атталиет махнул рукой, словно отгоняя медлительную, глупую муху. Он лениво устроился на диване напротив Константина. Харальд был поражен, заметив, что расшитая золотом туника Атталиета была почти такого же ягодно-фиолетового цвета, как и императорская кровь; было ли это наглостью? Атталиет едва заметно кивнул в сторону Харальда; маленькие ноздри, пронзающие курносый нос Атталиета, слегка раздулись, а затем сжались, словно избавляясь от неприятного запаха. Он повернулся к Константину и заговорил на витиеватом языке, более властном, более витиеватом, чем даже речь Симеона. Харальд, конечно же, ясно расслышал слово «barbaroi» и что-то о вульгарности, дурном вкусе. Константин выглядел взволнованным; его лоб был покрыт крупными бусинами, а голые щеки пылали.

«Дхинатой хочет знать, почему ты сидишь за его столом», — прошептал Григорий. «Он также говорит, что устраивать приёмы перед обедом — вульгарно. Он говорит, что из уважения к Её Императорскому Величеству он стерпит эти оскорбления приличия и останется за столом».

Звуки органа послужили сигналом к всеобщему вставанию; словно стая белых птиц, гости в белоснежных одеждах замерли в ожидании. Большие бронзовые двери в конце зала раздвинулись, возвещая о начале предписанных песнопений. «Выйди, императрица римлян!» Купол эхом отозвался благоговейными словами, и Харальд успокоился, вспомнив, что большую часть жизни он обедал за королевским столом. «Выйди, хранимое Богом великолепие короны! Выйди, пурпурнорожденная слава! Пролей свет на своих рабов!» Одетые в белое камергеры, во главе с хрупким Симеоном, прошли в дверь перед сверкающими фрейлинами. Харальд увидел Марию, облаченную в обтягивающий белый шелк, как раз перед тем, как появилась императрица в ярком пурпурном сиянии. Все головы в огромном зале низко склонились.

Евнухи сновали вокруг лож. Ещё больше фигур в белых одеждах заняли места за главой стола. Зашуршал шёлк, и Харальд, всё ещё склонив голову, увидел в нескольких локтях от своих ног белую каёмку с золотым шитьём; крошечные белые туфельки, вызывающие эротизм, были расшиты маленькими жемчужинами. Он вспомнил урок Халльдора и расслабился. Мудрый торговец. Фигуры в белых одеждах во главе стола начали петь, одна за другой, на языке, которого Харальд не понимал. Когда песнопения закончились, можно было поднять глаза.

Зоя откинулась во главе стола; молодая женщина с золотым жезлом в руке неподвижно стояла прямо за ней. Императрица повернулась направо и произнесла: «Константин, стратиг Антиохийский». Константин снял длинный белый кушак через плечо и откинулся на кушетке. Зоя повернулась налево. «Мелеций Атталиет, стратиг Киликийский». Атталиет снял кушак так же грациозно, как танцовщица, сбрасывающая платье, и откинулся на спинку одним лёгким движением, словно ужинал в этой позе каждый вечер. Всё ещё стоя лицом влево, Зоя обратилась к женщине рядом с Харальдом. «Мария, хранительница одежд», — сказала Зоя своим сладострастным, слегка шипящим голосом. Мария устроилась на кушетке; Харальд не мог удержаться от взгляда, мелькнувшего в её белых туфлях и обнажённой лодыжке. «Анна Далассена, Силентария». Девушка, сняв пояс и расположившись напротив Харальда, была подобна прекрасной птице: губы её были ярко-алыми, чёрные волосы уложены в локоны и украшены жемчугом, щёки пылали. Она была ниже ростом, чем императрица и Мария, с изящной шеей, обтянутой шёлком, и, вероятно, не старше Елисеветты.

«Харальд Нордбрикт, истребитель сарацинов и Комес Варяжской гвардии Её Императорского Величества». Харальд не смог сдержать своего волнения и тщеславия, сняв пояс и откинувшись на кушетке. Когда остальных гостей за императорским столом объявили и рассадили, он заметил, что императрица бросила на Михаила Калафата ироничный, многозначительный взгляд.

Пятеро певцов в белых одеждах, или вукалов, возобновили свои звучные, ритмичные переклички; евнухи подошли ближе и начали смешивать вино с водой. Харальд взглянул на Анну. Он кивнул, и её румяные щёки потемнели. Тёмные ресницы опустились, но губы дрогнули в лёгкой улыбке. Харальд решил, что расхвалит эти товары языком, который заставит покраснеть даже Одина.

«Она хочет обратиться к тебе», — сказал Григорий в панике, которая едва не связала ему язык. Харальд поставил кубок и посмотрел на императрицу.

«Ты когда-нибудь обедал по-римски?» — спросила Зоя. Харальд услышал, как Атталиет фыркнул.

«Мне это место знакомо, поскольку на наших кораблях нет сидений. Комфорт, конечно, гораздо выше, и я отношу это к славе Римской империи и божественному служению вашего императорского величества», — Харальд поблагодарил Одина за его слова.

Вукалы снова загудели , и слуги принесли первое блюдо: миниатюрные оливки в серебряных чашах; варёные артишоки; яйца, сваренные и очищенные, в синей эмалевой скорлупе, на отдельных серебряных подносах с длинной серебряной ложкой. Харальд передумал браться за яйцо и вместо этого выложил икру из серебряной чаши на бисквит.

«Анна Далассена». Харальд был удивлён вежливостью обращения Атталиетеса; он говорил с ней несколько снисходительно, но так, словно девушка была человеком. «Твой отец здоров?»

Анна покраснела. «О, да, очень хорошо, спасибо, Стратег».

«Да», – сказала Зоя, останавливаясь, чтобы прижать одну из миниатюрных оливок к своим эротично сжатым губам, словно целуя крошечный кусочек. Григорий быстро приготовился переводить, как просил его Харальд, когда она говорила. «Великий доместик должен быть великолепно... крепким. У него так много хозяев, что его поручения бесконечны, и жаль, что те, для кого он так усердно трудится, никогда не бывают довольны. Я часто молюсь за него, правда, дорогая Анна?»

Атталиетес промокнул рот кружевной льняной салфеткой. «Уверен, это утешает девушку. Я знаю, как горячо ты молилась о здоровье твоего покойного мужа. Да упокоит тебя Христос Царь...»

«Стратег, твой язык не настолько болтлив, чтобы я не смогла его оторвать». Голос Зои пронзил каждое сердце, слышавшее его. Харальд едва мог поверить её кричащим глазам; эта императрица могла устрашить любого короля, которого он когда-либо знал. Он чуть не вздрогнул, когда она указала на него. «Ты видел дома моей стражи, не так ли, Стратег? Он срубил что-нибудь пострашнее твоей шеи». Зоя на мгновение впилась взглядом в Атталиета, затем повернулась и невероятно ловкими пальцами выбрала ещё одну крошечную оливку. Её взгляд снова метнулся к Атталиету. «Стратег, я вдруг поняла, что этот гад Симеон, должно быть, не объяснил тебе, какой наряд должен быть к нашему обеду. Симеон, ты должен загладить свою вину. Отведи нашего Стратега на кухню и найди ему одежду более… гармоничного оттенка».

Симеон подошёл к Атталиету сзади; стратиг покраснел, как девушка, но в его надменных глазах не было ни капли раскаяния. Морщинки в уголках глаз Зои слегка дрогнули.

Харальд быстро поднялся и переступил через ложе. Один из евнухов протянул ему однолезвийный топор. Харальд с гулким стуком ударил его лезвием в грудь.

Челюсть Атталиета дрогнула от изумления и гнева. Он неохотно поднялся, и Харальд подошёл ближе. Атталиет обернулся, повинуясь настоянию иссохшей руки Симеона на своём плече. Харальд повернулся, чтобы последовать за ним.

«Нет, Комис Харальд, — сказала императрица. — Уверяю тебя, у Симеона хватит сил обеспечить нашему Стратегу достойный эскорт. К тому же, ты оставишь моих любимых без компании. Возвращайся на своё место».

Харальд вернул топор евнуху и откинулся на ложе. Он понимал, что нажил себе врага, но осознал непреложную истину. Он был в полном распоряжении императрицы, и, как и её муж, какие бы слухи о ней ни ходили, она была более чем способна исполнить этот приказ. Кто бы ни был её врагом, он был его врагом. Эта истина, подумал он, мало его утешала.

Вторым блюдом была большая отварная рыба, политая маслянистым, терпким соусом гарос и украшенная сверху мелкими икринками. Харальд был доволен тем, как он управлялся с тонкой серебряной вилкой с двумя зубцами, особенно учитывая, что он всё ещё не оправился от инцидента с Атталиетесом.

Зоя немного поговорила с Анной; девушка, казалось, восприняла вспышку гнева с достоинством. Харальд нашел это привлекательным; она казалась такой юной и румяной, но в ней была женская грация. Закончив с рыбой, он не спускал с нее глаз, пока не поймал ее взгляд. Она посмотрела на него и слегка склонила голову. «Комес?»

Один. Нет, Гомер. Григорий поручил ему изучение знаменитого древнегреческого скальда, сказав, что декламация его стихов – хорошая идея. Харальд лихорадочно перебирал в памяти несколько отрывков. «Лаодика, прекраснейшая… из всех… дочерей…»»

Вилка Константина звякнула о серебряную тарелку. Он уставился на неё так, словно услышал собачий голос. Даже у Зои слегка отвисла челюсть. Анна яростно покраснела и захлопала ресницами. Затем её глаза расширились, и зубы блеснули, когда она заговорила: «Высокий Гектор в сияющем шлеме…» Харальд сразу понял; Гектор был героем, казалось бы, бесконечной песни Гомера под названием « Илиада». Но разве Гектор не был убит в конце этой песни?

Зоя наклонилась вперёд, переводя взгляд с Харальда на Анну. «Я, конечно, слышала много куда более тонких… иносказательных цитат из Барда, — сказала она, — но ни одна из них не была столь… необычной». Зоя посмотрела на Марию — Харальд не стал оглядываться, чтобы увидеть её реакцию, — а затем снова на него. «Я и не подозревала, что твои… наклонности простираются и на поэзию».

«Надеюсь, Ваше Императорское Величество и эта достопочтенная дама не сочтут это оскорблением. На моём родном языке, который не обладает изяществом греческого, но не лишён собственной красоты, я сочинил стихи. И у меня в отряде есть три человека, которые воспевают в стихах доблесть варягов, пока мы служим Вашему Величеству. У норвежского короля принято никогда не расставаться со своими поэтами. Мы называем их скальдами».

«Но ты не король».

Харальд старался не опускать глаз. «Нет», — твёрдо ответил он. «Но ни один норвежский король не удостаивался чести стоять рядом с твоим троном. Возможно, я воображаю себя выше их, хотя я всего лишь слуга у твоих ног».

«Анна, — сказала Зоя, обращаясь к восхищенной девушке, — я верю, ты нашла кавалера. Если он может воспевать твою красоту на нашем языке, подумай, какие почести он мог бы приписать тебе на своем».

Харальду хотелось бы, чтобы Халльдор это услышал. Он обернулся и быстро взглянул мимо Марии, словно проверяя евнуха, державшего топор. Ха! Она смотрела на него.

Вторым блюдом была целая коза, фаршированная нежным миниатюрным луком и другими мелкими овощами. Харальд был благодарен за возможность отвлечься, понимая, что первый урок Халльдора не включал в себя всё, что ему нужно было знать. Если он задержится у палатки Анны слишком долго, указывая на неё и бормоча что-то, Анна наверняка потребует цену, которую он не сможет заплатить, или же просто прогонит его. Это длилось бесконечно.

К счастью, за ужином последовал танец, в котором мужчины и женщины в прозрачных костюмах бешено кружились под дикую, звенящую, круговую музыку. Харальд на мгновение задержал взгляд на императрице; её глаза, казалось, наполнились музыкой и плавными движениями, словно они впитали наслаждение любви. Этими глазами она пожирала танцоров, Калафатов. Стратига Мелетия Атталиета, теперь уже в белом, снова пустили за стол. Мария начала с ним оживлённо беседовать.

Когда танцоры закончили, Харальд напился до дна и встретил Анну напротив. Он желал её теперь; он чувствовал, что она желала его, и, казалось, не было никаких предостережений против того, чтобы придворная женщина свободно наслаждалась мужчиной, пусть даже варваром. Она подняла кубок к нему, он к ней. Они замерли, прихлёбывая вино, их глаза были словно ласкающие пальцы, их языки скользили по серебру. У Харальда закружилась голова; они больше не смешивали вино с водой. Он подал знак евнуху и сказал, что Ульф должен принять командование варягами на оставшуюся ночь.

Зоя встала и выпила тосты, а вукалы запели. Сначала за Константина, затем за Калафатеса. Калафатес, к её удивлению, подошёл к ней. Он сел на кушетку рядом с ней. «Племянник», — сказала она и прижалась винно-тёмными губами к его лбу и коснулась его волос. Харальд чувствовал окружающее его соблазнение, словно сильный, горячий, но благоухающий ветер, обдувающий, засасывающий. Это был их благоухающий аромат, смутные очертания сосков под шёлком, возможно, сам воздух этого места. Он желал.