«Он не производит впечатления добродетельного города», — легкомысленно заметил Халльдор.

«Она — шлюха», — восхищенно заметил Ульф. «Богиня ледяной шеи, златовласая трясучка ветви сада Фрейра».

«Повторите, пожалуйста», — попросил Грегори. «Это был очень сложный кеннинг».

«Он имеет в виду, что эта блудница и очень красива, и очень искусна», — сказал Халльдор. Он слегка пришпорил коня и подъехал к Харальду. «У тебя давно не было женщины. Думаю, воздержание ввергло тебя в уныние. Твои товарищи решили разграбить этот развратный город, пока мы не найдём женщину, которая вернёт огонь в твои глаза».

Харальд с трудом выдавил улыбку. «Я всегда могу рассчитывать на твою прямоту». Он на мгновение задумался. Халльдор спал с женщиной в Никомедии, с одной в Никее, с одной в Анкире, с одной в Адане. Ни одна из них не была шлюхой, но, судя по всему, это были женщины знатного происхождения, занимавшие видное место при провинциальных дворах. Та, что в Никее, с тёмными волосами, тёмными глазами и талией, как у осы, несколько беспокойных ночей соперничала даже с Марией в воображении Харальда. Почему он не подумал об этом раньше? Если стрелы мужчины постоянно пролетают мимо цели, не следует ли ему спросить совета у лучника, который безошибочно попадает в цель? Харальд попросил Халльдора присоединиться к нему и выехать вперёд перед рядами варягов.

«Я знал, что ты томишься любовью», – сказал Халльдор, когда Харальд закончил свой рассказ, – «но я думал, что это всё ещё та хазарка». Халльдор потёр свой тонкий нос указательным пальцем, задумавшись на мгновение. «Харальд, знаешь ли ты, почему я пью полную чашу любви за каждую каплю, что увлажняет твои губы?» – риторически спросил он. «Потому что ты приближаешься к любви, как поэт, обнажив грудь для всех, а я приближаюсь к любви, как торговец, спрятавший свою рубиновую серебрянку за подкладкой пояса».

«Но тебе никогда не приходилось платить за женские услуги».

«Именно. Смотрите. Мудрый торговец видит вещь, которую ему нужно приобрести. Он не бежит опрометью к палатке торговца, не сует ему в руки желанный товар, не объявляет с вздымающейся грудью, что жизнь его окончится, если он не сможет заполучить этот изысканный предмет, а затем не предлагает отрубить себе конечность, чтобы положить её к цене торговца, чтобы он мог её заполучить. Нет. Мудрый торговец праздно прогуливается мимо палатки этого торговца, затем часами, а может быть, и днями, заглядывает в палатки соседних торговцев. Он рассматривает их товары и расхваливает качество их товаров. Затем, уже наполнив сумку товарами, купленными у других торговцев, он проходит мимо, почти идёт дальше, передумывает и останавливается, чтобы потрогать то тут, то там товары, окружающие его сокровище. Он спрашивает цену того и этого, а потом, раз уж он здесь, что насчёт этого? И, конечно же, он торгуется, словно это сокровище — всего лишь сушёный навоз, который нужно сжечь, и как он вообще может платить такую цену и так далее. Вскоре торговец настолько убеждён, что никогда не избавится от этого бесполезного предмета, что фактически отдаёт его даром. Так что, как мне кажется, эта Мария — мудрый торговец, который играет с тобой в игры. Теперь тебе остаётся только поменяться с ней ролями.

«Это замечательно, Халльдор», — с искренним уважением сказал Харальд. Ему и в голову не приходило, что с женщиной, которую он надеялся нежно прижать к своей груди, нужно обращаться так же сурово, как с мужчиной, с которым вёл дела. Вот уж поистине мудрый торговец. В следующий раз, увидев Марию, он даже не взглянул бы искоса на товары в её лавке.

— Харальд Нордбрикт! Конечно! Харальд Нордбрикт!

Константин, стратиг Антиохийский, буквально выпрыгнул из-за своего письменного стола с поверхностью из слоновой кости. Харальд заметил, что Константин был безбородым евнухом, как и его брат Иоанн, хотя и не обладал гротескной гигантской внешностью. На самом деле, в облике Константина было больше от самого императора. Однако, подойдя ближе, Харальд заметил блестящие капельки пота на лбу и верхней губе стратига и подумал, неужели этот человек настолько напуган братом, что начинает нервничать в присутствии человека, просто принёсшего ему письмо.

«Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать. Мой брат, Иоаннис, не только велел мне ждать вас, но и молва о вас уже разнеслась по моему городу. Мы здесь, поистине, под мечом сарацинов, так что ваши способности в истреблении еретиков особенно ценятся в славной Антиохии». Константин взмахнул руками и возненавидел себя за это. « Матерь Божья, какой чудовищный головорез, – подумал он, – пусть и великолепно сложенный». Шрам над глазом придаёт ему зловещий вид. Именно такого преступника мой брат и взял бы к себе на службу.

«Благодарю тебя, Стратег», — сказал Харальд по-гречески; он специально подготовил это обращение. «Я хотел бы… надеюсь, что смогу послужить тебе хорошо… так же, как я предан… твоему брату, Орфанотропу Иоанну, и… нашему отцу. И позвольте мне… представить это». Харальд передал свёрнутое и запечатанное письмо Константину.

Константин поблагодарил Харальда и вернулся за письменный стол, прежде чем распечатать документ. « Интересно, знает ли мой всеведущий брат, что его ручная зверюга обретает дар речи», – подумал он, нервно снимая с веревки тиснёный грифель. Неужели амбиции Йоханнеса делают его беспечным? И если он замыслит неверный путь, к чему приведут нас остальных?» Константин развернул письмо, и в его желудке уже зарождалось предчувствие.

Харальд внимательно наблюдал, как Константин читает. Кристр! На мгновение Харальд подумал, не ударил ли кто-то, прячась под столом, Константина ножом в пах; лицо его вдруг стало практически белым. У самого Харальда по коже побежали мурашки. Был ли его покровитель, Йоаннес, совершенно искренен? Это не могло быть просто дружеским рекомендательным письмом. И не было ли оно значительно длиннее, чем требовалось для этой цели? С другой стороны, возможно, Йоаннес благоразумно добавил к письму другие новости, и, возможно, не все из них были хорошими. Но реакция была весьма любопытной, и Константин, похоже, не поправлялся. Это нисколько не развеяло сомнений Харальда в достоверности Йоаннеса.

Константин дрожащими руками отложил письмо; ему не нужно было дочитывать его, чтобы он практически оцепенел от потрясения, и он, конечно же, не мог продолжать читать перед этим зверем. Он вымученно усмехнулся, пот выступил на лбу. «Что ж, Харальд Нордбрикт, боюсь, официальные обязанности требуют от меня вернуться к ним. Но, насколько я понимаю, мы ещё увидимся вечером. Мы оба сидим за императорским столом».

Когда Харальд ушёл, Константин снова взял письмо и изучал его почти час, заставляя себя тщательно обдумывать все детали. План был поразителен по замыслу и требовал невероятного напряжения сил для реализации; это, безусловно, было нечто большее, чем просто очередной хитроумный замысел Йоханнеса. И всё же Йоханнес обещал гораздо большую награду, чем когда-либо предлагал до того, как он получил желаемое им соучастие. Это было невероятно, но да, это осуществимо. И, конечно же, теперь не было никаких сомнений. Это должно было быть осуществлено.

«Убери свою морду, свиное дыхание!» – крикнул Греттир, хотя и знал, что эти жуколицые не понимают норвежского. На каждой улице они роились вокруг него, касаясь его туники и белой кожи рук своими грязными пальцами, а затем бросали его на произвол судьбы, которая бросалась в погоню на следующем квартале. Это была ошибка, сказал себе Греттир, во всех отношениях. Харальд Нордбрикт больше не был ему врагом. После месяцев работы судомойкой Греттир снова ехал со скальдами; мало кто из господ проявил бы такую щедрость, особенно бывший покровитель Греттира, Хакон. Греттир проклинал порыв, который побудил его много месяцев назад связаться с Хетамарком, или как там они называли этого исландского дьявола. Что ж, теперь огр держал его за пузо, и ему придётся выкупить свою душу, чтобы освободиться. Если бы эти сумасшедшие демоны не забрали его первыми.

Нищие выползали из своих тряпичных гнёзд, усеянных грязными стенами. Пустые глаза, безногие туловища, безгубые рты, колющие культи. Язвы, вонь, пелена жирных, ленивых мух. Греттир отмахнулся от нападавших человеческих миазмов и, как ему было велено, поискал ориентир. Вот он. Хвала Одину. Синяя черепица, возвышающаяся башня. Как он нашёл это место в этой крысиной норе в этом огромном, странном городе, он не знал. Возможно, удача всё ещё была с ним.

Это было именно то место; завернув за угол, Греттир увидел возвышающиеся над синим куполом золотые шпили. Улица перед ним была запружена всеми проклятыми душами, которых Кристр бросил в Хель. Они стенали и молили, словно кричащие птицы и стрекочущие грызуны, лохмотья свисали с их шершавых, иссохших конечностей. Мужчины с облачно-белыми глазами, женщина с растрёпанными чёрными волосами, вырванными алыми прядями, дети с изъеденными оспой лицами. Они увидели его и бросились за ним.

Инстинкт взял верх, и Греттир боролся за свой нож, ускользая от цепких, склизких пальцев скелета. Он взмахнул клинком, и стоящий перед ним человек прижал руки к кровоточащей груди. Остальные замерли, словно волчья стая, решая, что возьмёт верх – голод или страх. Греттир развернулся, присел, чтобы все увидели клинок. Они стояли с мутными глазами, ничего не видя, стонали и бормотали.

Греттир сделал шаг. Никто не двинулся с места. Он выставил вперёд нож. Человек с огромной, опухшей, кровоточащей ногой отступил назад. Ещё шаг. Стая ответила. Медленно, шаг за шагом, Греттир прошёл под куполом, выложенным синей плиткой. Внезапно они исчезли, растворились, словно злобная фюльгья, вернувшаяся в мир духов. Греттир со слезами на глазах посмотрел в тёмный, узкий переулок.

Отсутствие транспорта сбивало с толку так же, как и толпа. Разрушающиеся глинобитные стены почти смыкались над головой, и в холодном воздухе витал сырой запах. Крыса пробежала по узкой грунтовой тропинке. Он прислушался к слабым крикам толпы; древние земляные стены, казалось, поглощали из воздуха некогда ужасные вопли. Он прищурился, вглядываясь в темноту.

Мужчина. Склонился над чем-то вроде грубого каменного стола. Он что-то делал; подойдя поближе, Греттир увидел сапог, несколько обрывков шкуры. Он ахнул: какой же он огромный! Но огромная фигура не отвернулась от стола. Он что-то пилил, медленно, устало, словно всю оставшуюся жизнь собирался пилить в этом странном подземелье.

Греттир боролся с комом в горле и ноздрях, когда человек поднял голову. Носа не было, лишь зияющие, хрипящие щели. Но глаза были светло-голубыми, а покрытые грязью волосы когда-то были золотыми. Один, какой твой каприз обрекал этого скандинава на пребывание в Хель? Туника великана висела грязными лохмотьями.

Мужчина заговорил: «У вас здесь дело?» Язык был норвежский, акцент — исландский.

«Ч-что?» — пробормотал Греттир.

Глаза горели во тьме, словно лёд под призрачной луной. «Ты здесь по делу?» Голос был странно пассивным, но чуткий слух Греттира уловил под спокойной поверхностью сильную угрозу. «Быстрее выкладывай своё поручение», – приказал он себе. «Мне велено отдать тебе это». Греттир вытащил кольцо из-под пояса и осторожно положил его на каменный стол. Следующее, что он осознал, – он лежал на спине, удушающий сыростью, бледное свечение глаз над ним, острый кончик у горла. «Чего хочет Мар Хунродарсон?» Голос был волчьим.

Греттир захныкал, но с трудом нашёл слова; язык всегда был его средством к существованию, но теперь он стал его жизнью. «Он сказал, что тебе не придётся спрашивать об этом».

Нож исчез, и Греттира рывком подняли на ноги. «Тогда живи, — прорычал зверь, — как Мар когда-то позволил мне жить». Безносый великан больше ничего не сказал, лишь долго и ужасающе пристально смотрел на Греттира, словно пытаясь извлечь из его испуганного взгляда воспоминания о такой далёкой родине. Наконец он снова заговорил, со спокойной решимостью: «Имя этого человека?»

«Его зовут Харальд Нордбрикт». Греттир проглотил сухой камень, застрявший в горле. «Его настоящее имя — Харальд Сигурдарсон, принц Норвегии».

«Не могу смотреть на это», — сказал Грегори. Он закрыл глаза и обхватил бы голову руками, если бы не думал, что его тут же высекут — или ещё хуже — за такое нарушение протокола. «Ты не представляешь, сколько их падает. Я видел это раньше на ипподроме».

«Не могу отвести от неё глаз», – сказал Харальд, увлечённо наблюдая за акробаткой. Канат был натянут между концами двух полукуполов, возвышавшихся над позолоченным центральным куполом дворца Стратега. Акробатка стояла на одном вытянутом пальце ноги, прямо под балюстрадой центрального купола. Её руки были раскинуты, как у птицы, а грудь, прикрытая лишь крошечными золотыми листочками, прикреплёнными к соскам, плотно прижималась к изваянной грудной клетке. Её обнажённые ягодицы были напряжены; третий листочек между ног – вот и всё, что скрывало остатки её скромности. Она сделала пируэты, помахала рукой, а затем почти невесомо спрыгнула на безопасный балкон с каменными перилами. Гости Стратега, несколько сотен человек, расположившиеся за более чем дюжиной больших столов, покрытых белыми парчовыми скатертями и серебряными сервизами, разразились ликованием.

«Он спрашивает, не хотите ли вы поговорить с акробатом», — перевёл Грегори Константину. «Её зовут Ситрон. Он уверяет вас, что это будет очень личная беседа».

Харальд посмотрел на Константина, который откинулся напротив него, во главе Т-образного стола. «Да», — ответил он по-гречески. Затем повернулся к Григорию, стоявшему прямо за ним. «Передай ему, что я не собираюсь, чтобы покров ночи скрыл от меня красоты Антиохии».

Константин подобострастно улыбнулся. Харальд заметил, что стратига Антиохийского прошибает пот; капля капала с его ресницы, темнея на сердоликовом шёлке обивки обеденного ложа, на котором он возлежал. Харальд удобно устроился на левом локте; Константин называл такую трапезу «по-римски», а Григорий сообщал, что это считалось верхом элегантности. Один из евнухов Константина подбежал поправить шёлковые подушки, чтобы поддержать спину Харальда. Он рассматривал сверкающие серебряные ножи и вилки, выставленные перед ним; после месяцев практики с этими нелепыми инструментами он мог владеть ими не хуже топора и меча. И в конце концов, напомнил он себе, это, в каком-то смысле, оружие Рима.