Мария обратилась к Зое, пренебрежительно махнув рукой; Харальд узнал слова «змея» и «льстец». Харальд почувствовал себя так, будто она ударила его пощёчиной; его ложе и сердце сегодня будут пусты. Ему было грустно думать, что его фантазия о любви была вдохновлена столь суровой реальностью.

Зои отпила, держа обе руки на кубке, словно священник, причащающийся крови Христа. «Я знаю, что вы весьма благосклонно отнеслись к брату моего мужа». Голос Зои был лишён интонаций, в нём не было ни невинности, ни обвинения.

Харальд даже не пытался скрыть потрясение от осознания. Конечно! Рот, глаза. Одно лицо – гротескное преувеличение другого, и всё же… Братья! Вот почему Император казался всего лишь марионеткой в руках Иоанна; скорее всего, Его Императорское Величество, не лишённый лидерских качеств, просто ценил совет старшего брата. Это многое объясняло.

«Орфанотрофус Иоаннис», — подсказала Зоя, встревоженная грубой неискренностью варвара , пытавшегося скрыть связь. Конечно, он был более искусен.

«Да... Йоханнес, — сказал Харальд, приходя в себя. — Он советовал мне не хвастаться честью, которую он мне оказал. Да, он действительно предлагает мне бесценный дар своего руководства».

«Конечно же. Наш Орфанотроф управляет всеми нашими земными судьбами, подобно тому, как Христос Вседержитель управляет нашими бессмертными душами. У него есть руки, чтобы лепить из глины нашего существа всё, что пожелает».

Мария резко заговорила. Что-то о слишком больших руках и недостающей грации статуй; Харальд позже вспомнит спросить Григория. Затем он продрогли до костей, несмотря на пеленальное тепло пуховых подушек. Кристр! Мария ненавидела Иоанна. Не было никаких сомнений в её враждебности в ту ночь у Никифора Аргира. Могла ли императрица разделить эту враждебность? Разве не было странного тембра в её голосе, когда она говорила о нём? Холодные, бурные, смертельно опасные – эти римские воды действительно были.

Зоя пронзительно посмотрела на Харальда. Она была уверена, что этот переводчик хорош, а варвар – почти полуварвар , уже неплохо владеющий греческим. И всё же он ничем не выдал её, когда она упомянула о саботаже, и с глупой хитростью споткнулся о её упоминании о нелепом монахе. Он был либо невиновен, либо лицемер, достойный Одиссея, актёр, способный заставить рыдать весь Ипподром. В любом случае, он будет полезен. Но прежде чем она заведёт это… соблазнение дальше, ей нужно будет узнать, что именно. Она дала знак Симеону проводить гостей и попрощалась.

«Твоя мать получила удовольствие от этой беседы», — перевёл измученный и благодарный Грегори, когда Зои закончила. «Когда мы прибудем в Антиохию и начнём там наши официальные приёмы, я попрошу тебя сесть за мой обеденный стол».

«Брат», — пробормотал Константин, насмехаясь над властным тоном формального приветствия в письме. Он продолжил читать.

Мои инструкции прибудут в двух отдельных посланиях. Это первое. В соответствии с вашим долгом как стратига Антиохии, вы отправите эскорт, который вы обязаны предоставить Её Императорскому Величеству, к назначенному месту встречи в Мопсуестии. В Мопсуестии ваш турмарх (я, конечно, предполагаю, что вы не будете сопровождать свою армию в поход, учитывая постоянную угрозу самой Антиохии) не примет передачу командования от стратига Киликии. Вместо этого, в связи с временным сокращением ваших рядов и необходимостью защиты собственного города, стратигу Киликии будет покорнейше предложено продолжить сопровождение императорской гвардии до самого Триполи на юге. Вам надлежит оплатить размещение киликийских войск в вашей феме, добавив к земельному налогу, установленному мной ранее в этом году. Надеюсь, вы окажете стратигу Мелетию Атталиету всё гостеприимство, которое может предложить ваш великолепный город.

Второй комплект инструкций будет доставлен вам в виде письма, описывающего места проживания особой варяжской гвардии Её Величества. Этот тавро-скиф, по имени Харальд Нордбрикт, – инструмент, который я планирую использовать для одной хирургической операции, после которой он будет притуплён до полной бесполезности. До тех пор позаботьтесь о том, чтобы о нём хорошо заботились.

С любовью и во имя служения нашему Святому Брату,

Джоаннес Орфанотрофус

Константин вынул маленький ключ из незапертого ящика под письменным столом, затем открыл замок другого ящика. Он достал шкатулку с крышкой из слоновой кости, отпер замок, закрывавший раздвижную крышку, и положил письмо в шкатулку, а затем снова запер всё обратно. Он сидел, скрестив руки на груди, его безбородый, слегка обвислый подбородок был опущен.

Брат. Никогда не советуясь, никогда не спрашивая, всегда приказывая: брат. Да, его брат, Иоанн, тащил его за собой по пути восхождения по имперской администрации; и да, Иоанн создал поразительное обожествление их драгоценного маленького Михаила, о котором Иоанн души не чаял, словно младший брат родился из его собственных изуродованных чресл. Но задумывался ли кто-нибудь, как бы Константин поступил сам, будь он первенцем? Или он был последним, которому было позволено прожить жизнь с неповрежденной репродуктивной системой, которая возвела Михаила на императорский престол? Да, Иоанн отказался от своей мужественности, но то же самое сделал и Константин, и тем не менее, все почитали Иоанна, словно он один принес эту высшую жертву ради семьи. А Михаил, теперь, как ни странно, император и самодержец римлян, не отказался ни от чего ради семьи! Но теперь из-под императорской диадемы он смотрел свысока на своего «второго брата» Константина, словно стратиг Антиохийский был всего лишь придворным шутом, переодетым для этой роли, неспособным выполнить даже самую простую пасхальную раздачу без личного вмешательства всезнающего Орфанотропа Иоанна!

Фонтаны тихо журчали во дворе, успокаивая гнев Константина. Человек не знает, когда и кто произведёт его на свет; лишь Вседержитель определяет эту судьбу. Планы Иоанна срабатывали в прошлом, и нынешнее предприятие, каким бы туманным оно ни казалось сейчас, несомненно, принесёт им всем дальнейший успех. И когда-нибудь Константина вернут в Город Императриц, и там он докажет и старшему, и младшему братьям истинную меру своих способностей. До тех пор Антиохия была самым справедливым изгнанием, какое только мог знать человек.

Он позвонил своему камергеру. «Василий, — сказал он кланяющемуся евнуху, — прикажи турмарху немедленно явиться в мой кабинет».

«Ты предпочитаешь, чтобы мы обсудили этого напыщенного Платона, о котором вечно твердит наш эллинист? Этот человек — Эол, настолько сильный горячий ветер он создаёт». Зоя была раздражена после тряски и качки при спуске с Киликийских ворот.

«Я просто не думаю, что этот тавро-скиф может предложить что-либо, кроме своего собственного немалого величия. Пока мы играем с этим дикарем, отвратительный орфанотроф Иоанн продолжает укреплять свою хватку над вашим народом. Я не удивлюсь, если услышу, что в ваше отсутствие он схватил императорскую диадему и возложил её себе на голову».

«Иоанн не смог бы удержать брата, которого я короновал, на троне ни дня без моего попустительства, багрянорожденного. Народ предал бы огню дворцы динатов, а затем разрушил бы дворцовые ворота, чтобы изгнать узурпатора». Голос Зои был таким же яростным, как и её гордость за преданность простого народа – торговцев, рабочих, рыбаков, мясников и носильщиков – исключительно власти, дарованной рождением в порфировой Багряной палате императорского дворца. Она и её сестра Феодора были последними выжившими багрянорожденными из Македонской династии, основанной их дядей, Василием Болгаробойцей, и горе тому выскочке, который попытается отнять у народа Константинополя живое наследие императора, который полвека возвышал их и защищал от динатов.

«Нет, — сказала Зои, — Иоаннис так же самонадеян и высокомерен, как Вавилон, восстающий из равнины Синар. Но не стоит забывать, что он также скрупулезен и терпелив. Что возвращает меня к нашему Тавро-Скифу. Зачем Иоаннису спонсировать выскочку -варвара, если этот варвар не фигурирует в каком-то важном уравнении? Если этот Харальд невиновен в кознях Иоанниса — а, несмотря на ваши протесты, я верю, что это возможно, — если он невиновен, мы можем использовать его для наших целей. А если он добровольный сообщник гротескного Иоанниса, то мы можем отправить его обратно, нагруженного отравленными угощениями, чтобы он предложил его покровителю. И чем мы можем выдать наши собственные цели? Между бесполым зверем Иоаннисом и мной существует та абсолютно прозрачная близость, которая может существовать только между самыми непримиримыми врагами».

«Я не оспариваю твою логику, матушка».

Зоя слегка отодвинула занавеску, чтобы увидеть, почему ее карета, а возможно, и весь императорский караван, остановилась.

«Ну, ты же знаешь, я ценю твою интуицию, доченька. В чём она?»

«На мгновение мне показалось, что этот Харальд возомнил себя… Не знаю. Он посмотрел на меня так, словно считал себя королём».

«Ну, он, конечно, не может думать, что покорит Римскую империю со своими пятьюстами варяжскими негодяями. Но как вы думаете, есть ли у него амбиции в отношении себя?»

«Амбиции? Не уверена, что это правильный термин. Судьба всем правит, и всё же у судьбы нет амбиций. Этот человек… он меня пугает. Он не агент какой-то мирской власти, а посланник самой судьбы. Его словно окружает поток сырой судьбы, словно можно дотронуться до него и…» Мария сжала руки, словно пытаясь унять дрожь. «Я знаю, что это бессмыслица. Но я же тебе рассказывала, что Ата сказал о пересечении трёх линий. Он никогда не говорил, что этот человек может быть светловолосым варваром . Не знаю».

Зоя положила руки на руки Марии. «Мне кажется, этот тавро-скиф – всего лишь хорист в нашей драме. Но, может быть… не обижайся, дочка, ты как-то сказала, что он доставляет тебе удовольствие, пусть даже на мгновение сна». Зоя криво улыбнулась. «Возможно, он – орудие простой судьбы. Я знаю, тебе приятно видеть тавро-скифов, но ты так и не довела до конца своё… исследование… способностей гетерарха. Возможно, ты слишком многого придаёшь основополагающему желанию, тому, которое, как ты так проницательно заметила на днях, легче всего удовлетворить». Зоя деликатно рассмеялась. «Ты вряд ли станешь первой дамой моего двора, которая возьмёт в свою постель тавро-скифского варвара ».

«Возможно. Признаюсь, он был в моей постели прошлой ночью после вашего разговора с ним». Глаза Марии расширились, когда она вспомнила видение. «Могу ли я рассказать вам?»

«О, да, доченька», — сказала Зои, забыв всю усталость.

«Он пришёл ко мне, совершенно обнажённый, грудь его была покрыта волосами, словно золотые нити, руки твёрдые и гладкие, словно изваянный камень. Он сорвал с меня платье. Я полностью подчинилась, желая этого. Мать, даже упоминание о моём бесстыдстве смущает нашу уверенность – я умоляла его войти во все отверстия самыми дикими толчками. Я кричала, чтобы он рвал мою плоть зубами, кусал мои губы и соски, и кровь с потом смешались в горячее масло, разлитое между нашими безжалостными грудями. А затем я вознеслась над ним, то хватая его за волосы, то царапая ему глаза, и он понял моё наслаждение. Мы вознеслись, слившись в экстазе, к золотому куполу, и в моей руке я обнаружила нож, холодный, ледяной клинок, и в момент наивысшей страсти я со всей силы вонзила его ему в шею, и он исчез, он умер, а я была унесена, вознесённая последним теплом его пылающего члена, когда его тело застыло, и руки солнца обняли меня. «Когда я очнулся ото сна, я был весь покрыт собственными излияниями».

«Мария! Ты превзошла себя! Твои ночные размышления заставили бы нашего уважаемого специалиста по сексуальным расстройствам упасть в обморок, как девицу, при виде первой же обнажённой колонны! Так что, видишь, можешь наслаждаться им, как хочешь. Но я думаю, мы в конечном итоге сможем избавиться от нашего заносчивого тавроскифа способом, который будет менее... провокационным, но более полезным для нашего дела».

Мария кивнула, всё ещё сжав челюсть. Да, она наконец-то могла признаться в существовании желания; в конце концов, его было легче всего утолить. В чём она не могла признаться даже своей любимой матери-императрице, так это в том, что сон открыл ей пугающую, но основополагающую истину. Желание могло утолиться лишь в тот миг, когда его объект был уничтожен.

Если Константинополь был Царицей Городов, величественной и элегантной, то Антиохия была восхитительной куртизанкой. Стены, золотистые в лучах предвечернего солнца, были почти такими же огромными и гордыми, как стены Города Императрицы; усеянные на расстоянии полета стрелы огромными круглыми башнями, они поднимались от сияющей изумрудно-охристой долины к усеянным соснами вершинам горного хребта на тысячи локтей выше. Город спускался вниз по склонам; под скалистыми вершинами располагались террасные поля, ряды виноградников и сады, усеянные лимонными, апельсиновыми и плющовыми деревьями, перемежаемые белыми куполами огромных дворцов. Здания становились гуще по мере того, как склон переходил в плоскую равнину перед рекой, тесниясь в фантастических рядах куполов, шпилей и колоннад, которые исчезали на южном горизонте.

Почти на протяжении всего времени, пока гребли, жители окрестных деревень высыпали на дорогу; это были простые крестьяне в коричневых туниках, украшенных яркими шалями и кушаками. Они бросали цветы и ароматные травы под колёса императорских экипажей и пели на греческом, смешанном с языком, которого Харальд не знал. Женщины держали детей на руках и указывали на них, говоря: «Богородица»; по-видимому, многие крестьяне не могли отличить Матерь римлян от Богоматери.

Город становился всё более отчётливым по мере того, как императорский отряд продвигался параллельно извилистой, медленно текущей Жёлтой реке, которая текла к восточному флангу. Здания казались более открытыми, чем в Константинополе, с рядами широких арок и балконов с навесами, которые впускали лёгкий ветерок, лениво гулявший по долине. Развевались знамёна, сверкали стеклянные купола.