Мария одарила её собственной чарующей улыбкой впервые с тех пор, как утреннее солнце озарило снежные вершины Тавра. Зоя, напомнила она себе, была любимой племянницей Василия Болгаробойцы, и пока отец Зои был болтливым софистом, движимым единственной целью – полностью опустошить за провиденциально короткие три года своего правления огромные сокровищницы, завоёванные его старшим братом за славные полвека беспощадных завоеваний, Зоя стала наследницей силы и хитрости Болгаробойцы. Да, этот вечер всё-таки будет забавным. Она и её возлюбленная императрица выдадут тавро-скифскому назойливому осведомителю Иоанна всю информацию, которую он сможет запихнуть в свою толстую голову.

— Ты уверен, что должен увидеть саму императрицу, а не Симеона, который… — Халльдор собирался сатирически отозваться о наградном гельде императрицы, но тут же осекся из уважения к Григорию, только что вошедшему в шатер Харальда.

«Симеон сам принёс мне послание. Подписанное фиолетовыми чернилами, как послания императора». Харальд взглянул на Григория, который облачился в белое шёлковое одеяние, облегавшее его, словно мальчишку в мужской тунике. «Ты выглядишь более нервным, чем когда мы сегодня днём столкнулись с вчетверо превосходящими нас по численности сарацинскими разбойниками, друг мой. Не говори мне, что твоя бесстрашная грудь трепещет».

Григорий действительно нервничал; он едва ли улыбнулся попытке Харальда облегчить его ношу. Как бы ни были благословенны Святая Матерь и Отец римлян, приближаться к ним слишком близко было просто опасно. Начиная свою карьеру в Имперской Администрации, Григорий и представить себе не мог, что у него будут основания для такого беспокойства, и был более чем счастлив, думая, что его созерцание Их Императорских Величеств будет не более близким, чем то, что дозволено черни Города Императриц. А теперь подумать о том, чтобы войти в императорский шатер, и – да простит ему Христос такую мысль – особенно в шатер Её Императорского Величества, которая вполне могла устранить любого, кто её оскорбил, даже Императора и Самодержца! Нет, предостерёг он себя, даже думать о таких вещах слишком непочтительно и глубоко тревожно. «Есть одна древнегреческая история, о которой я тебе не рассказывал, Харальд Нордбрикт», – слабо проговорил Григорий. «О человеке по имени Дедал, который сделал себе и своему сыну крылья из воска. Мальчик подлетел слишком близко к солнцу и погиб».

«Ну, — сказал Харальд, — не думаю, что моя проблема в этом путешествии была связана с перегревом императорского солнца». Харальд недоумённо покачал головой. Он быстро усвоил, что поручение охранять особу Императрицы на самом деле означает охрану роя евнухов, которые, собственно, и охраняли особу Императрицы. Эти бледные трутни, которые за это путешествие, вероятно, не прошли в своих шёлковых туфлях и двух локтей по обширным земляным просторам своей Империи, превратились в разъярённых шершней, защищающих своё гнездо, когда даже дома особой Императорской Гвардии Её Величества приблизились к Императорской Карете и Павильонам. Григорий убеждал Харальда, что эти высокопоставленные чиновники были искушены в бою, в котором он был плохо подготовлен, чтобы превзойти их, поэтому Харальд соблюдал любопытные протоколы и был вознагражден случайным появлением размытого малинового шелка, когда Ее Императорское Величество провожали из ее яркой позолоченной кареты в алый павильон, где передовой отряд ждал ее каждый вечер.

И Мария. Он был уверен, что она среди дам, занимавших четыре занавешенные кареты; возможно, она даже ехала в карете Её Императорского Величества. Евнух прошептал её имя в одном из бесконечных, суетливых, мучительных обсуждений протокола. Мария. Харальд не мог описать волнение, охватившее его, услышав это имя. Неужели она сейчас ждёт вместе со своей госпожой? Как он сможет не покрыться румянцем, как дева, когда наконец увидит её? Нет. Он не должен думать о ней. Он здесь, чтобы служить императору.

«Уверен, это будет короткая встреча», — сказал Харальд, в последний раз расчесывая волосы; слуга держал зеркало над его серебряным умывальником. «Точно так же, как непозволительно находиться в присутствии императора и самодержца долгое время».

Евнухи встретили Харальда и Григория прямо внутри кольца из ста пятидесяти варягов, охранявших комплекс парчовых павильонов Её Императорского Величества с куполами. Любой, кто приблизится к этой живой баррикаде на расстояние топора, не назвав открыто пароль, который менялся каждый вечер, немедленно получит череп. Ритуал, который евнухи объяснили Харальду, был идентичен ритуалу его аудиенции у Императора, но с одним удивительным исключением: «Её Императорское Величество, — елейно пробормотал умудрённый жизнью Симеон, — ожидает, что вы ответите без подсказок от своего камергера».

Вход в главный императорский павильон был завешен парчой такой густой, что казался свинцовым. Звук какого-то струнного инструмента, гораздо более изящный и мелодичный, чем всё, что Харальд слышал при дворе Ярослава, освежил атмосферу, и без того насыщенную ароматом свежих роз. Стены из тяжёлой парчи разделяли павильон на отдельные просторные комнаты под прозрачными балдахинами. Харальда и Григория провели через две тканевые прихожие, прежде чем наконец уткнуться лицом в густой ворс ковра, пахнущего миррой.

Евнух подвёл Харальда к ложу, покрытому гладким, как стекло, шёлком. Подушки, набитые толстым слоем пуха, словно поглотили его, создавая ощущение сбивающей с толку невесомости. Лампы мерцали. Он не осмеливался смотреть прямо ни на одну из женщин, но уже знал. Сердце колотилось о рёбра с глухим, глухим стуком, и он был уверен, что голос дрогнет. Это было хуже любой битвы. Беспомощный, тонувший, он отдал себя богу, который претерпел невыразимые муки, чтобы даровать людям красоту стиха. Пусть эта пытка сделает его таким же красноречивым перед лицом её красоты. Мария.

Голос был хриплым, почти завораживающим, лившимся наружу, словно густой ароматный сироп. Харальд лишь отстранённо заметил, что говорит не Мария. «Ваша Мать Императрица приветствует вас и благодарит за заверения, которые вы оказали ей в этом трудном, но радостном паломничестве». Григорий, сидевший слева от Харальда, с изрядной долей мужества перевёл. Харальд заставил себя сосредоточиться.

Когда перевод был закончен, Харальд понял, что ему следует взглянуть на Императрицу. Кристр! Кто из них прекраснее? Императрица была словно живая статуя, красота столь идеальная, что могла существовать только в воображении. Или на лице рядом с ней. На самом деле, они были похожи друг на друга почти как сестры. Те же жемчужные локоны, обрамляющие те же изящно очерченные, слегка накрашенные щеки; блестящие, искусно очерченные губы. Но глаза Императрицы были пепельно-серого оттенка от печали, которая проступала даже сквозь кожу, в крошечных морщинках, оттеняющих уголки ее глаз. Глаза Марии, почти аметистовые в этом свете, бросали ему вызов; они были такими же суровыми, как драгоценный камень, на который они напоминали. Словно она знала о вольности, которые он позволял себе с ней в своих фантазиях. Он был пристыжен, юноша, столкнувшийся со своей тайной любовью.

Императрица сказала Марии что-то о «золоте» или «золотом», о «волосах» и о богатстве Харальда; это было мимолетное замечание, которое Грегори не пригласили переводить. Взгляд драгоценных глаз Марии оставался непреклонным, устремлённым куда-то влево от Харальда и значительно позади него. Императрица рассмеялась, обнажив идеальные мелкие зубы; впервые Харальд заметил, что её вьющиеся локоны были такими же ослепительно золотыми, как у Марии – иссиня-чёрными. Повисло напряжённое молчание. Императрица пристально посмотрела на Харальда, заставив его опустить глаза. Голова у него гудела от напряжения. Неужели эта острая застенчивость – излюбленное свойство его воображаемого любовника? Разве Мария не преследовала его взглядом при их предыдущей встрече? Разве она не надеялась снова увидеть его светлые волосы? О нет. Какой же он дурак, вдруг подумал он где-то в глубине души. Это заявление было придумано Маром только для его же пользы.

Мария обращалась к императрице, и её тон был подобен лезвию ножа. «Язык» и «волы» – что-то вроде того, что не стоит ожидать остроумия от животного, запряжённого в плуг. Харальд чувствовал себя так, словно к его ушам приставили раскалённое железо. Он знал, что лоб его пылает. Почему Один не отпускает язык? Тяжесть на его груди была невыносимой.

Императрица снова заговорила, и Григорий перевёл: «Госпожа Мария говорит, что обедала с вами ранее, и что ваш язык был, скажем так, очаровательно... дерзким. Вашей матери было бы очень неприятно думать, что почести и богатство, которых вы добились с тех пор, сделали вас сдержанным в нашем обществе».

Губы Марии дрогнули в едва заметной насмешке. Харальд подумал, не разорвётся ли его грудь от волнения. Она вспомнила его! Теперь её поведение было уловкой. Харальд закрыл глаза, и древний ветер охватил его разум. Один был готов говорить.

«Простите моё дерзкое молчание, Пресвятая Матерь. Могу лишь сказать, что с тех пор, как я оказался среди римлян, я видел множество чудес, которые невольно рождали в моей голове слова. Ваше Императорское Величество – первое такое чудо, которое полностью лишило меня дара речи».

Губы императрицы, словно вино, приоткрылись, и её жемчужные зубы блеснули в ликовании. Она села, обхватив колени руками; её длинные, изящные белые пальцы погладили рельефные медальоны с золотыми орлами на шёлковом платье. Мария подвинулась, опершись локтем на толстую бордовую подушку. Она опустила глаза.

Зоя едва заметно кивнула, и евнух в белом одеянии прошёл между ложами с серебряными кубками на серебряном подносе. Вино было крепким и ароматным, и, казалось, меняло вкус во рту Харальда, завершая его лёгкой сладостью, растворяющейся на языке. Напиток для богов, подумал он. Его соблазнили пьянящие пары, пух и шёлк, в которые он был окутан.

«Из какого места в Туле ты родом... Хар-альд?» Зои успешно изобразила интерес к собственному вопросу.

'Норвегия.'

Зои кивнула. «Норве-гия. А до того, как ты заслужил почёт среди римлян, кем ты был?»

Харальд мгновенно похолодел, но почти так же быстро понял, что императрица задаёт один вопрос только для того, чтобы получить другой. «Я был землевладельцем при дворе великого князя Ярослава».

Смех Марии был резким, словно разбитое стекло. Она сказала Зое несколько фраз; Харальд трижды разобрал слово «слуга» . Его считали слугой слуги; видимо, римляне не были впечатлены великим князем, и уж тем более его бывшим сборщиком пошлин. Кровь стучала в ушах Харальда.

Подали ещё вина. Зоя проговорила между глотками: «Я слышала столько историй о вас, тавро-скифах. Правда ли, что у одного мужчины может быть много жён?»

Харальд покраснел от вина и смущения. Он попытался пошевелиться, но пуховая подушка не выдержала, и он запутался, словно в паутине. «Не для тех, кто верит в Криса... Христа. Возможно, для язычников».

Зои сверлила меня взглядом с настойчивой неискренностью. «Да. Я видела, как некоторые из вас носят амулеты, посвящённые языческому богу. Он же бык?»

Харальд на мгновение растерялся. Потом понял. Многие скандинавские язычники носили молот Тора, а греческое слово « бык» было похоже по звучанию – «таурос». Он объяснил императрице.

Зои устала от этих прелюдий. Она понизила голос до тихого рычания. «Итак. Я слышала, что последователи этого бога Тора берут женщину и совокупляются с ней перед целой толпой. Мужчина раскидывает на себе ягодицы своей блудницы, пока тот сидит и играет в кости с друзьями».

Лицо Харальда покраснело от смущения. Неужели императрица испытывала его скромность? Тут он вспомнил сцену из пьесы, как она каталась по полу с любовником. А Хакон обозвал её «шлюхой».

Мария снова обратилась к Зое. Харальд понял, что она позволила себе непристойную колкость; он не знал многих слов, кроме слова « осёл». Он пристально посмотрел на Марию. Кто она, как не самонадеянная фрейлина, в то время как он был законным королём Норвегии. Один наполнил его горло голосом, искушающим судьбу; разве императрица не просила о дерзости? «Я уверен, Ваше Императорское Величество, что если бы римлянин наблюдал за нашими любовными утехами, он не обнаружил бы ничего отличного от привычных ему обычаев. Если, конечно, его собственные привычки не были столь же странными, как те, что вы описали».

Зоя лукаво взглянула на Марию, щеки которой слегка покраснели. Варвар обладал определённой ловкостью, отметила Зоя про себя; сделав своего гипотетического римлянина мужчиной, он избежал прямого оскорбления императорского достоинства. Как и следовало обращаться с возлюбленным, оказавшимся более искусным, чем ожидалось, пришло время подвести этого Харальда к более… интригующим позам. «Мария говорит, что ты предвестница нашей гибели. Я часто задавалась вопросом, почему так много моих детей испытывают непомерный страх перед вами, светловолосые». Конечно, твоя роль в том, что мы низверглись в бездну, давно описана в «Житии святого Андрея Юродивого», и в наше время этот проницательный оракул, похоже, присутствует на каждом собрании Священного Консисторума – хотя Бог принял достойную душу святого полтысячелетия назад. Однако, поскольку вы принадлежите к светловолосой расе, а Святой Эндрю — нет, можем ли мы узнать, являетесь ли вы агентом подобного саботажа?

Сердце Харальда, казалось, невольно сжалось от этого вопроса, но он был уверен, что императрица хотела знать совсем не его личность. К чему она клонит? Он предупредил себя, что эта императорская красавица – словно роза, увитая шипами; её вопрос высмеял и его, и Марию, а также, по всей видимости, осудил политику имперских чиновников, и всё это ради цели, которая была не более различима, чем мыс, затерянный в тумане.

«Отвечай трезво, — наставлял себя Харальд. — Ты и так позволил себе достаточно безрассудств на этот вечер». «Это правда. Если бы Римская империя выступила против моего отца, императора, и моей матери-императрицы, я бы стал орудием уничтожения римлян».